— Забыть и понять — вот твой девиз. Ты перелистывал мёртвые книги, но ты всё же ещё слишком молод для развалин, — Эрик усмехнулся, взглянув на своё отражение в оконном стекле, и отражение криво и неуверенно ухмыльнулось в ответ. — Мужайся, новичок, — упрямо заявил Эрик и показал своему отражению язык, — бросайся в непобедимую реку Стикс, и пусть её траурные воды несут тебя к смерти или к Богу!*

Он решительно закрыл окно, не желая более созерцать глумливую ухмылку своего стеклянного собеседника, мягко прошёл по комнате и бережно коснулся грифа скрипки, доставленной сюда Дариусом уже давно. Дариус был уверен, что ему удалось провести Эрика и создать видимость того, что эта скрипка была здесь всегда. Ну и ладно! Эрик улыбнулся, коснувшись пальцами лакированного деревянного корпуса, чувствуя, как дерево само нагревается под его касанием, словно оно делилось с ледяной рукой теплом, которое руке неоткуда было взять до сих пор. Эрик помнил, как едва не разбил инструмент, когда тот впервые попался ему на глаза. Он помнил свои жалкие попытки извлечь из инструмента хоть что-нибудь, но скрипка лишь скрипела и печально шуршала — маэстро нечем было поделиться с дивным инструментом, у него не было сил, руки не слушались его, сердце не пело. Музыкант без настроения, без души — вандал, который не достоин прикоснуться не только к скрипке, но даже к обычной палке в попытке изобразить музыку. Эрик готов был расколотить тёмно-коричневый корпус, изорвать струны и мрачно предвкушал удовольствие от созерцания безобразных трещин и изломов на благородном дереве, — но не смог. В тот самый гневный момент, которого он стыдился до сих пор, скрипка словно обратилась к нему, печальным вздохом сообщая о своих желаниях служить тому, кто найдёт к ней подход. Тогда Эрик бережно уложил её в футляр и убрал с глаз долой. Не пришло ли, наконец, её время? Эрик склонился к инструменту, как мать наклоняется над колыбелью. Старая скрипка всё ещё хранила запах дерева, из которого её сделали. Колки смутно поблёскивали в темноте. Он бережно обнял ладонью шейку, большим пальцем огладил гриф, смычок сам скользнул в руку… И печаль сонаты №6** незаметно сменилась напевной радостью Каприччио.** Лунный свет и изящная мебель времён Людовика Четырнадцатого стали единственными ценителями удивительного концерта.

***

Март и скользнувший следом за ним апрель оказались удивительно тёплыми. Широкие «оссмановские» бульвары сбросили с себя слякотность и промозглость зимних месяцев. Промчались бурные весенние ливни и омыли серые улицы, и встряхнули деревья, казалось даже, что скульптуры приветливо улыбаются гуляющим. Встрепенулись птицы. Горихвостки-чернушки устроившись на каминных трубах подставляли свои рыжие хвостики солнечным лучам, стараясь в то же время не попадаться на глаза разбойнице-пустельге, караулившей свою территорию с макушки какой-нибудь горгульи. И над всем этим разливалась весенняя трель скворца.

Девятнадцатый век принёс Франции проигранные войны, три революции, неурожаи и прочие бедствия, но Париж всё так же сохранял положение столицы европейских развлечений. Публика живо интересовалась новинками литературы, восторгалась произведениями маститых художников в «Парижском салоне», который устраивала Академия изящных искусств и осмеивала картины будущих импрессионистов в «Салоне отверженных». Говорили, что посетители так яростно выражала своё отношение к некоторым картинам на этой выставке, что администрация вынуждена была выставить охрану, а одну из картин — «Завтрак на траве» — пришлось перевесить под потолок, чтобы возмущённые зрители не повредили полотно.

Все сословия общества непременно посещали театр. Таких развлечений в Париже было множество — на любой вкус и кошелёк. Можно было посетить один из пяти, так называемых, королевских театров, например, Оперу, или какой-нибудь частный театр. Рабочим — свои, отдельные зрелища. Для них устраивались представления проще, например, в театре на бульваре Тампль. Там представления начинались раньше, чтобы зрители после спектакля успели выспаться перед работой. А у входа продавали леденцы, яблоки или апельсины — ими можно было швырять в актёров, которые не понравились. Пьесы простые и грубоватые, но и публика непритязательна. Шарлотта бывала на таких представлениях, но после того, как случайный апельсин испортил её причёску, отказалась наотрез бывать в «этом ужасном месте».

В начале апреля в двенадцатом округе Парижа открывалась Тронная ярмарка. Эта ярмарка известна и по сей день. На площади, которая в наши дни носит название площади Нации, а в те далёкие времена именовалась Тронной, разбивались шатры торговцев всевозможными диковинками и балаганы с развлечениями. И гремела и веселилась ярмарка, чуть ли не до лета. А впервые ярмарка раскинула свои шатры ещё в девятьсот пятьдесят седьмом году, когда монахам аббатства Сен-Дени разрешили продавать пряники во время Страстной недели перед Пасхой, потому и ярмарку часто называют Пряничной. Герои нашего повествования, разумеется, не могли пропустить такого развлечения. Яркая, многоцветная, шумная и бесшабашная, ярмарка всегда, всюду и во все времена привлекала к себе взгляды. Здесь богатство и роскошество соседствовало с беднотой. И как бы ни чванилось первое и не уничижалось второе — ярмарка уравнивала всех.

Чинно, держась за руки, дети шествовали по ярмарке между балаганами и каруселями, многоцветными шатрами и развесёлыми арлекинами, завлекающими публику нехитрыми прибаутками, протискивались к прилавкам, открыв рот, следили за фокусниками и чревовещателями, обезьянками и шпагоглотателями. Лиза сияла от удовольствия, разглядывая всевозможные диковинные игрушки. Она засыпала вопросами Дариуса, не отпуская его ни на минуту. Шарль не любил людных мест, но сейчас и он с любопытством вертел головой во все стороны и часто спотыкался и чуть не падал, но Амина была начеку. Шарлотта радовалась прогулке не меньше детей. Она готова была скупить весь базар и принять участие во всех аттракционах, прокатиться на всех каруселях. Ей было весело. Новые лица вошли в её жизнь, новые знакомства отвлекли от прошлого, к которому она старалась не возвращаться ни под каким предлогом.

Эрик исчез. О нём никто не упоминал, она ни разу никого о нём не спросила. Иногда во сне она видела его лицо, ночные видения возвращали её в тот вечер, когда его, раненого, уносили из её квартиры. И в этот момент Шарлотту снова охватывали смешанные чувства: она и сожалела, и страшилась, и ненавидела. Кого и за что — понимание этого во сне было недоступно. И горечь переполняла её слабое и неуверенное сердце, когда она просыпалась, и на некоторое время отчаяние увлекало её.

Эрик оставил ощутимый след в её жизни. Она не могла о нём забыть, но и сделать вид, будто всё как прежде — тоже не могла. Возможно, теперь она сожалела о своём любопытстве и оценила деликатность Эрика, когда он пытался держать её на расстоянии. Сейчас Шарлотта расстраивалась о том, что не пригляделась к обстоятельствам, что пошла на поводу у любопытства. Практичность всё время напоминала ей о том, что это знакомство было ей полезно, но теперь уже сделать она ничего не могла.

И вот здесь, на Тронной ярмарке, где она была так счастлива, воспоминания снова нахлынули и едва не сбили с ног. И невольным виновником этого стал Шарль. Разглядывая прилавки, мальчик увидел знакомую игрушку, и впервые за долгое время в его речи мелькнуло имя Эрика. Выговорив его единожды, мальчик не отвлекался от него ни на минуту, не давая Шарлотте покоя, выспрашивая и уточняя снова и снова — почему в их дом больше не приходит человек, даривший такие замечательные игрушки. В конце концов, потеряв терпение, Шарлотта прикрикнула на него. Но Шарля не так-то просто было заставить молчать — он умел быть упрямым и несговорчивым, когда дело касалось чего-то очень для него важного. Чтобы утихомирить маленького буяна, отошли в сторону от гуляющей публики и удобно устроились на траве возле пышных сиреневых кустов. Шарлотта присела на расстеленное прямо на земле пальто. Амина негромко заметила, что можно было бы и навестить Эрика, коли Шарль так хочет, эти слова привели в Шарлотту в раздражение.