Брик вздыхает и с усилием пытается подняться.

Отчего ты такой беспокойный? Вскакиваешь, словно у тебя полны штаны муравьев. Гнетет тебя что-нибудь?

Брик. Да, сэр…

Папа. Что?

Брик. Одна вещь… никак… не приходит…

Папа. Да? И что же это такое?

Брик (грустно). Щелчок…

Папа. Не понял, – что? Щелчок?

Брик. Да, щелчок.

Папа. Какой щелчок?

Брик. Щелчок у меня в голове. Щелк – и я спокоен.

Папа. Ей-богу, не понимаю, о чем ты толкуешь, но это меня тревожит.

Брик. Это происходит чисто механически.

Папа. Что происходит чисто механически?

Брик. Щелчок у меня в голове, после которого я успокаиваюсь. Я должен пить, пока это не случится. Это происходит чисто механически, вроде как… ну, как… как…

Папа. Как…

Брик. Выключатель какой-то щелкнет в голове, и тогда жаркий свет гаснет, включается ночная прохлада и (поднимает глаза, грустно улыбаясь) внезапно… наступает покой!

Папа (от изумления издает тихий, протяжный свист; снова подходит к Брику и обнимает сына за плечи). Боже ты мой! Я и не знал, как далеко это зашло у тебя. Да ведь ты – алкоголик!

Брик. Совершенно верно, Папа, я алкоголик.

Папа. Как же я упустил? Вот что значит забросить все!

Брик. Я должен услышать этот легкий щелчок в голове, и тогда я успокоюсь. Обычно он раздается раньше, иногда уже днем, но… сегодня он… задерживается… Нужно повысить уровень алкоголя в крови! (Эту последнюю фразу произносит энергично, подливая себе виски.)

Папа. Да-да, ожидание смерти сделало меня слепым. Я и понятия не имел, что мой сын становится законченным пьяницей прямо у меня на глазах.

Брик (мягко). Зато теперь, Папа, ты имеешь понятие, новость дошла.

Папа. Да-да, теперь я прозрел, новость… дошла…

Брик. Тогда, если ты позволишь…

Папа. Нет, не позволю.

Брик. …я лучше посижу в одиночестве, пока не услышу щелчок в голове, это происходит чисто механически, но только когда я один или ни с кем не разговариваю…

Папа. У тебя, мой мальчик, было много-много времени, чтобы сидеть в тишине и ни с кем не разговаривать, но сейчас ты разговариваешь со мной. Во всяком случае, я с тобой разговариваю. Так что сиди и слушай, пока я тебе не скажу, что разговор окончен!

Брик. Но этот разговор ничем не отличается от всех других разговоров, которые мы вели с тобой в нашей жизни! Он ни к чему не ведет, ничего не дает! Это… это мучительно, Папа!..

Папа. Ну что ж, пусть тогда будет мучительно, но ты останешься сидеть на этом стуле? Я уберу к чертям твой костыль… (Хватает костыль и бросает его в другой конец, комнаты.)

Брик. Я могу прыгать на одной ноге, а упаду – поползу.

Папа. Смотри, как бы ты не пополз с этой плантации, и тогда, клянусь богом, тебе придется глотать пойло в притонах бродяг.

Брик. Придется, Папа, я знаю.

Папа. Нет, не придется. Ты – мой сын, и я приведу тебя в порядок; теперь, когда со мной все в порядке, я приведу в порядок тебя!

Брик. Гм?

Папа. Сегодня пришло заключение из Очснерской клиники. Знаешь, что они мне сообщили? (С лицом, сияющим торжеством.) Единственное, что они смогли обнаружить у меня в этой огромной больнице при помощи самоновейшего научного оборудования, – это легкий спастический колит. И нервы, вконец расшатанные беспокойством.

В комнату врывается с бенгальскими огнями в каждой руке маленькая девочка; она скачет и вопит, как взбесившаяся обезьяна, и вылетает обратно, получив шлепок от Папы. Молчание. Отец и сын смотрят друг на друга. Снаружи доносится веселый женский смех.

Ну, скажу я тебе, тут уж я вздохнул с облегчением. Гора с плеч свалилась!

Брик. Ты не был готов уйти?

Папа. Куда уйти? Чушь собачья… Когда, мой мальчик, человек уходит отсюда, он уходит в пустоту, в никуда! Человеческий организм – это такая же машина, как организм животного, или там рыбы, или птицы, или змеи, или насекомого! Только в тысячу раз сложнее и, значит, капризнее. Да. Я думал, у меня рак. У меня земля зашаталась под ногами; небо опустилось над головой, как черная крышка котла; дыхание стеснило! Сегодня же эту крышку убрали, и я свободно вздохнул, впервые за сколько лет? Боже, за три года…

Снаружи смех, беготня, в небе с негромким глухим звуком лопаются и вспыхивают ракеты.

Брик несколько долгих мгновений смотрит на него трезвым взглядом, затем с каким-то сдавленным испуганным возгласом вскакивает и, прыгая на одной ноге и хватаясь за мебель, пересекает комнату, чтобы взять костыль. Подобрав костыль, он панически устремляется к галерее.

(Хватает его за рукав белой шелковой пижамы.) Стой, сукин сын! Побудешь здесь, пока я тебя не отпущу!

Брик. Не могу я.

Папа. Останешься как миленький, черт побери!

Брик. Нет, не могу. Мы разговариваем… ты разговариваешь – кругами! Это же ни к чему не приводит, ни к чему! Всегда одно и то же: ты говоришь, что хочешь побеседовать со мной, и тебе абсолютно нечего сказать мне!

Папа. Нечего сказать? Это когда я говорю тебе, что буду жить, после того как уже распростился с жизнью?!

Брик. Ах, это! Так ты это хотел мне сказать?

Папа. Хорош гусь! Разве же это, разве же это – не важно?!

Брик. Ну, ты ведь сказал, что хотел, а раз так, я теперь…

Папа. Теперь ты снова сядешь на этот стул.

Брик. Ты сам не знаешь, чего хочешь, ты…

Папа. Я знаю, чего хочу!

Брик. Нет, не знаешь!

Папа. Не указывай мне, пьяный щенок! Сядь, не то оторву этот рукав!

Брик. Папа…

Папа. Делай, что я тебе говорю! Теперь я снова здесь хозяин! Всем тут снова распоряжаюсь я, так и знай!

В комнату врывается Мама; она прижимает руки к своей высоко вздымающейся груди.

Какого дьявола тебе здесь нужно, Мама?

Мама. О Папа! Почему ты так кричишь? Я этого не вы-ы-ынесу…

Папа (замахиваясь). Вон отсюда!

Мама с рыданиями выбегает из комнаты.

Брик (негромко и грустно). Боже мой…

Папа (свирепо). Да уж действительно «Боже мой»!

Брик вырывается и ковыляет к двери на галерею. Папа выдергивает у него из-под руки костыль, и Брик ступает на поврежденную ногу. Вскрикнув от боли – свистящий короткий крик, – он хватается за стул и вместе со стулом падает на пол.

Ах ты сукин сын…

Брик. Папа! Дай мне костыль.

Папа отбрасывает костыль подальше в сторону.

Дай мне костыль, Папа.

Папа. Почему ты пьешь?

Брик. Не знаю, дай мне костыль!

Папа. Тогда постарайся узнать, почему ты пьешь, или бросай пить!

Брик. Может, ты все-таки дашь мне костыль, чтобы я мог подняться с пола?

Папа. Сначала ответь на мой вопрос. Почему ты пьешь? Почему ты, парень, выбрасываешь прочь собственную жизнь, словно это какая-то гадость, подобранная на улице?