Набрав полную грудь воздуха, добавляю, в надежде не быть осуждённой:

— Возможно, уже прошёл весь курс. Если бы ты чаще позволял общаться с семьей, то я бы знала наверняка, — почти шепотом произношу, стараясь не встречаться с Зейном взглядом, потому что он всячески вселяет страх.

В ответ снова тишина. Гнетущая и давящая, уже не настолько раздражающая. Видимо, страх перед Зейном берет своё. После всего, что он сделал, животный ужас сам собой нашёл место быть. Каждый раз, заметив его фигуру в комнате, сердце пропускает удар. Избегать человека в доме очень сложно, но это единственный шанс оставаться в здравом уме и здоровом теле. Касаюсь шеи, ощущая тупую боль после того, как он пытался задушить меня и гулко выдыхаю, стараясь стереть ненужные мысли. Сложно думать об этом, потому что эти мысли приносят много боли. А уж если вспомнить Джексона, так голова и вовсе идёт кругом. Это было всего полгода назад, а словно вся жизнь прошла.

— Ты можешь поговорить с ними сейчас.

Мне послышалось, или он действительно позволил позвонить семье? Я так давно не слышала голос Томаса и мамы, что мысль о том, чтобы говорить с ними, вызывает неподдельный интерес и восторг. Сердце кувырком, не иначе. А ещё просыпается нечто, напоминающее чувство жалости, смешанное с грустью. Неужели это тоска? Тоска по чему? По дому? По семье? По Томасу? По маме?

— Ты виновата в смерти отца и никогда этого не признавала; это ты держалась за нас, чтобы не быть одной!

И тут меня одернуло. А важна ли я ей? После всего, что было между нами, могу лишь надеяться. Последний приезд в Шеффилд был крайне странным; она бы, пожалуй, предпочла не видеться больше. Возможно, её напугали Гарри и Найл. В тот момент казалось, что они и сложившаяся ситуация — самое важное в жизни, но сейчас, оборачиваясь назад и анализируя, медленно прихожу к осознанию, что мне стоило обеспечить безопасность маме, Томасу, и, наверное, себе. Остаться там и больше не вмешиваться в кашу, которую заварил Гарри и Зейн. Но сейчас бессмысленно что-либо предпринимать, ведь время вспять не повернуть.

Зейн встаёт с дивана, но, пошатнувшись, чуть ли не падает. Встаю, уверенно придержав его за руку.

— Тебе лучше лечь, — осторожно опускаю парня на место, положив на подушку.

Кофейные глаза мгновенно находят мои, в них загорается этот янтарный огонёк, заставляющий сердце трепетать. То ли от страха, то ли от…

Нет, Белла. Ничего между вами не было. Ты ненавидишь его всеми фибрами души.

Так и есть.

Наверное.

— Но я хотел, чтобы ты прозвонила им.

— Пьяная ты голова, я прозвоню им завтра, — меня пробивает на смешок.

Зейн замечает это и выдавливает мягкую улыбку, слегка покосив брови.

— Я, наверное, пойду спать, — говорю, когда осознаю, что, кажется, засиделась с ним.

Нельзя находиться с Зейном в одном помещении больше пяти минут. Наши встречи всегда оборачиваются чем-то неприятным. Если стану пренебрегать мерами безопасности, то однажды непременно пожалею об этом. Хочется верить, что он исправится, что все у нас впереди, но это наглая ложь. Нельзя врать. Нельзя врать в первую очередь себе.

Поднимаюсь с кресла, задумчиво уставившись под ноги. Прохожу мимо Зейна, не удосужившись даже посмотреть в его сторону. Но когда достигаю двери, он тихо окрикивает, заставляя обернуться и вновь встретиться с этим угрожающим дьявольским взглядом.

— Что? — отвечаю, словно на выдохе. Абсолютно уверена, что он услышал.

— Останься. Изи, останься со мной.

Изи. Изи. И вовсе теряю рассудок.

— Я-я-я не могу.

Зейн ощущает растерянность, что буквально вскипает в венах. Кажется, словно щеки вспыхнули, как спелый помидор, а руки опустили в ледяную воду. Кожу пробирает дрожь от одной мысли заночевать с ним в одной комнате.

Это было лишь однажды. Породило столько страдания. Во мне. В моей душе. И в моем теле.

— Я ненавижу тебя больше всех на свете! — только кричу, падая на колени, осознавая, что теряю последнюю надежду на спасение. Безысходность пугает. Он использовал мое тело.

— Ты не можешь. Больше всех на свете ненавижу себя только я. Но разве что-то для тебя меняется, принцесса?

Тяжело сглатываю, стараясь унять неприятную дрожь в руках. Это происходит каждый раз, когда эти омерзительно едкие воспоминания врываются в память, разрушая на мелкие кусочки не только мозг, но и сердце. Да и меня саму.

За то, что он касался.

За то, что он чувствовал меня.

Может, стоило расколотиться самой, чтобы не ощущать все это. Чтобы не ощущать всю эту тихую боль.

— Белла? — Зейн всегда произносит мое имя по-особенному. Слегка оттягивает букву «л», а затем резко обрывая на «а».

И снова этот голос, что заполняет мысли каждую минуту. Снова эти кофейные глаза и невинный взгляд, таящий в себе столько ярости и желчи.

— Это приказ? — лишь спрашиваю, все ещё застыв на месте.

Малик ещё секунду смотрит, не отрываясь, после чего отводит взгляд в сторону, отрицательно покачав головой. Это значит «нет».

— Спокойной ночи, Зейн, — в ответ уже такая привычная тишина.

***

Многие вещи приходится переосмысливать, живя с Маликом. Почти никакого понятия личного пространства. Полное отсутствие свободы, лишь тотальный контроль. Невозможность ступить и метр без зоркого строгого взгляда, от которого дрожь по всему телу. Ко всему прибавляются постоянные болезни, о которых я довольно часто говорю парню, но он просто не хочет слышать. Наверное, из-за дикого холода и сквозняков в помещениях. Не думаю, что болеть полезно, но у Зейна нет понятия «комфорт».

Наш разговор показался чем-то крайне странным. Слишком интимным. Мы были слишком близко. Слишком откровенны. Поэтому на следующее утро меня окатило чувством ужасного стыда от мыслей и действий, совершенных ранее. Неужели нужно было идти к нему?

Зачем?

Порой я пугаю саму себя. Импульсивности не занимать. Но сколько бы не ругала себя за необдуманные поступки, наш диалог все же принёс плоды. Главное, что я наконец смогу позвонить семье. Сейчас нужда в них особенно остра. Наверное потому, что здесь чувство одиночества граничит с тоской, этот микс напоминает ходьбу по тонкому лезвию. Никогда бы не подумала, что буду желать набрать номер матери, ощущая надобность в ее размеренном голосе. Ещё пару месяцев назад сложной задачей казалось называть Рене — матерью.

Именно по причине дикого желания поговорить с родными, все утро я сидела на иголках у себя в комнате, ожидая малейших движений в комнате Зейна. И когда он наконец соизволил проснуться ближе к двум часам дня, ноги сами понесли меня в коридор.

Выхожу из комнаты, внимательно осматриваясь по сторонам. Когда замечаю еле приоткрытую дверь в его спальню, то незамедлительно спешу к ней, чтобы встретиться с парнем вновь. Осторожно стучу, ожидая ответа, который мгновенно получаю:

— Да?

— Ты обещал, что дашь позвонить матери, — кофейные глаза и этот тяжёлый во всех смыслах, мускусный запах вмиг накрывают с головой, заставляя мысли идти кругом. Прилагаю невероятные усилия, концентрирую взгляд на парне, стараясь унять нарастающую тревогу.

Зейн, облачённый в серые трикотажные штаны и спальную рубашку, расстегнутую до груди, вальяжно разваливается на кресле, вдумчиво вглядываясь в черты моего лица, заставляя при этом краснеть. Как всегда.

Он смотрит. Я краснею. Ничего нового. Вот только почему я всегда так реагирую?

— Ты слышишь меня? — мой голос не дрогнет, я достаточно уверена в себе, несмотря на бурю эмоций, что сходят с ума внутри.

— Можешь взять телефон. Он лежит на полке, — с трудом выдавливает парень, видимо, все ещё отходя от вчерашней ночной посиделки в обнимку с бутылкой.

Лишь киваю в ответ, оборачиваясь. Сразу нахожу устройство, одиноко лежащее на верхней полке, и с трудом достаю его.

— Спасибо, — говорю, внимательно вводя нужный номер.

— Белла, вчера между нами ничего не было, верно? — голос парня доносится со спины, заставляя табун мурашек пробежаться по всему телу.