И звали его Алан Даккей.
Даккей Алан.
Удивительно, как я в обморок не хлопнулась, увидев его имя в списке моих студентов. А он нормально, не растерялся. Только ухмылялся нагло и самоуверенно, да рассматривал меня с задумчивым интересом.
Мне бы тоже хотелось поглазеть – любопытно ведь, собственный жених! А я даже дохнуть в его сторону боялась. Диктант диктовала, а сама думала: Что? Как? И почему молчит? Не хочет скандал устраивать? Ждёт подходящего случая, не хочет скандалить при свидетелях?
Нет, ну до чего же не повезло! Жила себе спокойно, работала и горя не знала. И ведь он же не искал меня все эти годы, точно знаю. Да я и не пряталась. Сбежала из дому, чтобы на папеньку императорский гнев не упал, мол, не он виноват, а я сама – непутёвая дочь и взбалмошная истеричка. Училась, к родителям на каникулы ездила, квартирку снимала под своим именем, а после поступила наставницей в БИА.
Если бы брошенный жених хотел меня найти, то нашёл бы без труда – это точно.
А может… Внезапная догадка заставила сердце биться чаще. Может, я ему нужна так же сильно, как и он мне?..
Искоса глянула на женишка. Он сидел, склонив вихрастую голову над тетрадным листом, и прилежно выводил буквы, держа перо в левой руке. На среднем пальце массивный перстень, запонки на белоснежной рубашке – дорогие, рубиновые. (Из драгоценных камней самые лучшие амулеты получаются).
А рожа вызывающе небрита. Как будто он три дня в дороге был, даже освежиться, бедолага, не успел…
После диктанта был час, посвящённый литературе, затем спаренное страноведение, история Аспона и этикет на закуску. И всё это время я тщательно следила, чтобы мы с женишком не оставались наедине. Перед смертью, конечно, не надышишься, но отчаянно хотелось отложить сей неприятный момент.
Шестой час близился к концу, и мандражировала я уже весьма и весьма основательно, предполагая, что Алан Даккей изъявит желание задержаться после уроков, чтобы, так сказать, выяснить отношения. Как вдруг дверь лекционной залы отворилась, являя нам веснушчатое лицо ректорского секретаря.
– Добрый день, – поприветствовал он меня и аудиторию. – Нурэ Алларэй, не хотел вас тревожить во время занятий, но нурэ Гоидрих просил вас зайти к нему сразу после лекций.
Без преувеличения скажу: за всю свою жизнь я так не радовалась вызову на ковёр к главе БИА, как в этот раз. Пусть нурэ Гоидрих мне хоть целый час шею мылит, я всё равно буду смотреть на него влюблёнными глазами за то, что он мне такую замечательную возможность сбежать от жениха предоставил.
– Благодарю, гро6 Кормак, я буду тотчас после звонка, – счастливо разулыбалась я.
Лекцию дочитывала в таком приподнятом настроении, что студенты, боюсь, заподозрили меня в романе с ректором. С чего бы мне ещё так радоваться предстоящему свиданию?
Грянул звонок, оглушив на мгновение своим рёвом. Учащиеся захлопали крышками и, не испросив дозволения, потянулись к выходу. Я недовольно качнула головой, но решила этот момент оставить до среды. До среды! О предки! Это же, если очень постараться, то с женишком мы ещё нескоро увидимся! Ай да ректор! Ай да молодец!
– Последний убирает лекционную залу, проверяет закрыты ли окна и сдаёт ключ эконому, – пропела я и, пользуясь возникшей после моих слов ошарашенной заминкой (Да-да, мои дорогие, в БИА прислуги нет, всё собственными ручками делать приходится), упорхнула в коридор, бросив напоследок:
– Всем хорошего окончания дня. Увидимся в среду.
Как и следовало ожидать, любимый наставник изволил негодовать.
– В ящиках стола убирает, – поделился милашка Ланти Кормак. – Второй раз.
– Ого! – изумилась я, пугая ректорского секретаря дурковатой улыбкой. Что хотите со мной делайте, но даже новость о том, что нурэ Гоидрих пребывает в самом дурном из своих настроений, не омрачила моей радости от удачного побега. – А что случилось-то?
– Посыльный из дворца, – прошептал Кормак, опасливо поглядывая в сторону начальственной двери. – А вчера вечером инспектор из МК был. Злой, как самка богомола. Чуть голову мне не откусил, мамой клянусь.
– Ланти!! – рявкнули в глубине ректорской берлоги. – Где до сих пор ходит Бренди Алларэй!? Я же велел сразу после колокола…
– Я здесь, наставник! – чуть громче, чем следовало бы, выкрикнула я – нервы, нервы… – Что-то срочное?
В кабинет к ректору я впорхнула с лёгкостью бабочки, опускающейся на весенний цветок. При этом широко улыбалась и благодарно благодарным веером ресниц.
Нурэ Гоидрих мельком глянул на меня, побагровел и рванул щегольской галстук, став жертвой внезапного приступа удушья.
– Что? – простонал он на последнем дыхании, а я так перепугалась, что чуть не поседела.
– Сердце? Водички?
Схватила за горло хрустальный графин, стоявший на низком столике около куцей кушетки, обтянутой когда-то бирюзовым бархатом.
– Не надо… – просипел ректор, но я уже плеснула живительной жидкости в стакан и, движимая исключительно заботой о ближнем, ринулась на помощь к любимому наставнику.
Наставник, отчаянно тряся головой, помощи отчего-то воспротивился, хотя хрипел из-за стола, как человек, если не умирающий, то определённо тяжело больной.
– Мне совершенно не сложно, – заверила. – Я же вижу, вам нужно.
Нурэ Гоидрих странно хрюкнул, словно смешком подавился, а в следующий момент я зацепилась за край толстого ковра и в полёте выплеснула содержимое стакана ректору в лицо.
– Ааа! – заорал он дурным голосом, закрывая лицо руками. Попытался выбежать из-за стола, ударился бедром об угол, споткнулся о всё тот же многострадальный ковёр и с жутким грохотом рухнул прямо на столик с напитками.
– АА! – повторил ещё более экспрессивно, добавив пару словечек из тех, что приличным девушкам знать не положено. – Чтоб тебя, Бренди… Предки, как больно-то…
Я выпрямилась и испуганно моргнула.
– Проклятье, как же жжёт.
– Может, водички?.. – неуверенно предложила я.
– Ничего не трогай! – взревел ректор. – Стой, где стоишь! И, ради магии, даже не шевелись!
Обиженно поджала губы, а когда ректор сослепу напоролся ладонью на кусок стекла, даже улыбнулась зловеще. А нечего девушку обижать. Но потом, несмотря на запрет, движением руки убрала в сторону осколки и грязь.
Нурэ Гоидрих, шипя и щурясь, тёр ладонями глаза, и я только сейчас додумалась поднести к носу стакан, который всё ещё держала в руке. Терпкий, жгучий аромат с привкусом пшеницы и мёрзлой брусники, ударил по рецептам – и я передёрнула плечами.
Гадость какая!
– Наставник, простите, пожалуйста! Могилами предков клянусь, я не знала, что у вас в графине для воды беленькая…
– Лучше молчи, – просопел он и, вспомнив о том, что предки наделили его магией, прекратил бессмысленно водить ладонями по лицу, и очистился, встряхнувшись, будто большой пёс.
– Шфуу, – выдохнул с силой, отряхнул костюм, опять-таки – магией и вернулся за свой стол, с ненавистью поглядывая в сторону ни в чём не повинной кушетки.
Сел в кресло. Жестом предложил мне не надеяться на силу собственных ног. И только после этого хмуро буркнул:
– Ну?
– А?
– Что уже натворила? Признавайся?
– Я? – Широко распахнув глаза и прижала руку к груди. Да после ночного побоища на этаже наших недоученных боевиков я даже дышу по расписанию! Какое там «натворила»?! – Чиста и невиновна!
– А улыбалась тогда зачем? Знаю я тебя, нуре Алларэй! Из тебя в этом кабинете проще было непристойность выбить, чем улыбку. А тут вдруг вошла вся такая из себя…
– Какая? – растерянно прошептала я.
– Сияющая одухотворённостью и благодарностью! – рявкнул нурэ Гоидрих.
Я смутилась и потупилась.
– Ничего подобного, – проворчала, посматривая в угол, где смертью храбрых полёг не один литр горячительных напитков. – Просто я похвастаться хотела, как хорошо первый день в ясельной группе прошёл.
Ректор виновато почесал висок.
