Спальня Мадлен была вся розовая. Пастельно-розовые обои с узором из букетов цветов, густо-вишнёвый паркет и более светлый оттенок древесины, из которой сделана широкая кровать. Бледно-розовые, как недоспелая земляника, простыни слегка приподнимались, обрисовывая очертания тела. По подушкам рассыпались седые локоны с последними проблесками золота.

Вся дрожа, уже зная, что увидит, Джин сделала шаг вперёд и сдёрнула покрывало. На кровати лежала Мадлен Шевр. Её красивые полные руки были бессильно раскинуты в стороны. Карие глаза неподвижно смотрели в потолок.

Джин приоткрыла рот. Голос куда-то пропал. Уши наполнило звоном. Она шагнула назад на негнущихся ногах, и тут её взгляд упал на изящный туалетный столик в углу. Овальное зеркало, в котором отразилось её помертвевшее от ужаса лицо, пересекала надпись, сделанная красной помадой:

«Красная Шапочка, а почему у тебя такие большие зубы?»

Джин вылетела из комнаты с такой скоростью, что врезалась в стену с фотографиями. Чёрно-белые Мадлен и Джулия продолжали смеяться, обнимая друг друга за талии. Забыв про свитер, который остался лежать на полу, девушка бросилась вниз по лестнице, и только тут к ней наконец-то вернулся голос.

- Квентин!!! – закричала она, перскакивая через последние ступеньки. Квентин, сидевший за столом, испуганно повернулся к ней, и в ту же секунду существо, выдававшее себя за Мадлен, набросилось на парня сзади, грубо скрутив ему руку за спину и приставив к шее волшебную палочку. Квентин вскрикнул от боли и неожиданности. Застыв на месте, Джин взглянула в лицо ведьмы, перекошенное злорадной усмешкой. Вместо тёплых карих глаз Мадлен на неё смотрели прозрачные, льдисто-голубые, жестокие глаза Эйнара Скуммеля.

- Экспеллиармус, – произнёс он, и палочки Квентина и Джин вылетели из их карманов, упав к ногам Скуммеля. Тот слегка затрясся – действие Оборотного зелья постепенно спадало – но всё также жёстко удерживал Квентина на месте.

Отчаянная и жестокая идея пришла Джин в голову. Девушка метнулась назад, к корзинке с рукоделием, над которой всё ещё деловито постукивали спицы, и сунула в неё руку. Пальцы сомкнулись вокруг холодной рукоятки больших портновских ножниц. Джин выхватила ножницы, сжав их так сильно, что побелели кончики пальцев, и приставила кончики ножниц к своему пока ещё совершенно плоскому животику, видневшемуся из-под задравшейся чёрной майки.

- Грегор Гвилт хочет моего малыша? – срывающимся голосом спросила она, глядя в ненавистные глаза Скуммеля. – Живым он его не получит! Отпусти Квентина, или я убью и себя, и ребёнка!

Квентин побелел от ужаса и застонал, отчаянным рывком пытаясь освободиться от хватки Скуммеля. Между тем лицо Скуммеля уже вернулось к прежнему виду, и на нём отразились чувства, которых Джин не ожидала увидеть. Злорадство осталось, и холодная насмешка тоже, но в глубине глаз мелькнуло что-то неожиданное. Восхищение. Впрочем, Джин было не до того, чтобы беспокоиться о впечатлении, которое она произвела на врага. Скрипнув зубами, она вдавила острые концы ножниц в нежную кожу живота.

- Ты храбрая девочка, – проговорил Скуммель, глядя на неё всё с тем же странным восхищением. – Храбрая и сообразительная. Почти такая же сообразительная, как я. Как тебе моё маленькое произведение искусства в розовой спальне?

- Ты подонок! – прорычала Джин. – Она была ни в чём не виновата, ты, бесчестная, трусливая, злобная мразь!

- Ну-ну, мисс Феннелл, незачем так шуметь. Ещё малыша побеспокоишь. Ножницы, кстати, положи-ка на место.

- Не положу, пока не отпустишь Квентина!

- Джин, НЕТ!!!

- Хм, – Скуммель деланно задумался, склонив светловолосую голову набок. – Какой сложный выбор… Я столько сил потратил, чтобы найти вас, мои храбрые зверёныши. Даже залез в старые письма твоей бабушки, Джин – а я, чтоб ты знала, уважаю неприкосновенность частной жизни, представь себе…

- Хватит болтать! – Джин слегка раскрыла ножницы и полоснула по коже. Сперва она боли не почувствовала. Потом она началась, распространяясь по всему телу от тонкого кровоточащего пореза. Квентин снова застонал, распахнув глаза, бросился вперёд. Джин поймала его взгляд и почувствовала, как глаза наполняются слезами.

- Ты умная и храбрая девочка, Джин, – вкрадчиво произнёс Скуммель. – Но не настолько умная, как ты думаешь.

- Петрификус тоталус! – взвизгнул Кевин Мур, выскакивая из-за шкафа.

Руки Джин обмякли, ноги подкосились. Ножницы со стуком упали на пол. В следующую секунду она поняла, что лежит на спине. Потолок перед её глазами расплывался, слёзы текли вниз по вискам, впитываясь в волосы, и так солёные от морских брызг. Она поняла, что ужасно устала. Просто невыносимо устала. Боль всё продолжала гореть внизу живота, и Джин слишком поздно поняла, что эта боль не имеет ничего общего с порезом от ножниц.

5 ноября 1981 года. 19:00

Ремус погрузил руки в раковину, наполненную мыльной водой, устало вздохнул и зажмурился. Ему просто ужасно хотелось спать. Бессонная ночь и полный работы день выжали из него все силы. Даже если бы ему удалось снова раздобыть волшебную палочку, сил не хватило бы даже на «Люмос», не то что на аппарацию. На самом деле он даже не знал, имеет ли право убежать. Он так надеялся на то, что прошлой ночью авроры смогут поймать Гвилта, Дамблдор получит артефакт, и всё заакончится! Но всё пошло не так. Неизвестно почему, но Корпус прислал до смешного мало бойцов. Почему – он не знает, и не скоро сможет узнать. Сейчас он знает только, что потерпел поражение. Очень серьёзное поражение.

Острая боль пронзила его ладонь, и Ремус зашипел, выдёргивая руку из пены. На пальце красовался порез – ну конечно, он сунул руку в раковину, забыв, что там находятся не только тарелки, но и ножи. Вдруг его отвлекло какое-то движение, и он поднял голову.

В двери, которая вела из кухни в столовую, стояла Урсула. Насмешливо склонив голову набок, она рассматривала Ремуса.

- Чего тебе? – с лёгким раздражением спросил он. Урсула пожала плечами, потянулась, как кошечка, и быстро и легко подошла к нему.

- Какой ты невежливый, – насмешливо произнесла она. – А ещё в Хогвартсе учился. Может, я помочь хочу.

- Как ты мне поможешь?

- Не знаю… например, вот так.

Прежде, чем Ремус успел что-то сказать, она взяла его за запястье и поднесла раненую руку к своим губам. Её пухлые губы обхватили порезанный палец, нежно посасывая его, глаза на миг закрылись, а потом снова уставились на него, прямо и с вызовом.

Внезапно весь воздух исчез из его лёгких. Мало того – вокруг вообще не осталось воздуха. Ремус почувствовал, что сердце разбухает в его груди, а губы становятся сухими, как песок. Он беспомощно приоткрыл рот, пытаясь вздохнуть, не в силах отвести взгляд от смелых глаз Урсулы. Оказывается, они зелёные. Не такие изумрудные, какие были у Лили, сокрее бледные, сероватые, но всё равно очень красивые, особенно в сочетании с её кофейно-смуглой кожей, с чёрными блестящими кудрями, которые так потрясающе пахнут…

Урсула выпустила его палец и отступила назад, быстро облизывая губы острым язычком. Её глаза всё ещё смотрели в его собственные, не отрываясь. Ремус бездумно шагнул к ней. Он не понимал, что делает, ему просто хотелось снова оказаться к ней близко, ещё ближе, запустить руки в её волосы, накрыть её губы своими, ощутить, каковы они на вкус…

- Так нельзя, – сдавленно проговорил он. – Ты с Грегором…

- Но его здесь нет, – улыбнулась Урсула.

- Всё равно! Я так не могу! Или ты… или ты его не любишь?

Урсула прикусила губу:

- Люблю, – тихо сказала она. – Здесь все его любят. Любят и боятся.

- Так не бывает.

- Почему?

- Потому что так не бывает, и всё тут! Если ты кого-то любишь, то ты ему доверяешь, и не испытываешь страха. Если ты кого-то боишься, то ты его ненавидишь и хочешь держаться от него подальше. Одновременно любить и бояться невозможно.

Урсула тихо рассмеялась, тряхнула кудрями, и Ремус вновь ощутил болезненное возбуждение.