Фрэнк, как честный служащий, не привыкший задаваться сложными политическими вопросами, но желающий только лишь хорошо выполнять свою работу, не стремился оспаривать мнение министра, а потому, и вступление Марлин в ряды сторонников Дамблдора не одобрял. К тому же риск, на который она пошла, записав своё имя в списки открытых противников Пожирателей Смерти, он считал неоправданным. Марлин, тем не менее, лишь посмеивалась над ним. Когда он приходил в дом своего дяди повидаться с сестрой, она усаживалась подле него и принималась гладить по рукам, повторяя с улыбкой: «Милый мой Фрэнки, ну пожалуйста, ну не злись. Разве же плохо, что я теперь как ты? Что я теперь тоже помогаю?»

— Ах, Марлин, — только и вздыхал он, с отчаянием осознавая, что она совсем не отдавала отчёта той страшной опасности, которая подстерегала её отныне на каждом шагу.

— Не беспокойся, Фрэнк, — отвечала она, словно бы угадывая его мысли. — Профессор Дамблдор знает что делать. Мы все должны довериться ему. Только он может победить его. И все мы наконец-то будем свободны. Все мы будем жить в мире, надо только выстоять. Надо только не прекращать борьбу…

А в 1981 начались эти смерти. Одна за другой. Пруэтты, Дирборны, Боунсы, Фенвики… Каждое новое сообщение, приходящее в штаб-квартиру, заставляло сердце Фрэнка сжиматься. И он разворачивал залетевший в его кабинет бумажный самолётик с тревожным ожиданием, опасаясь увидеть там знакомое имя или адрес…

И когда двадцать шестого июня это наконец произошло, Фрэнк понял, что совсем не был готов. Мгновение за мгновением он держал этот страшный самолётик в руках, понимая, сквозь затопивший его сознание шум отчаяния, что где-то там, пока он стоит здесь, уткнувшись парализованным взглядом в бесполезный кусок пергамента, Марлин скорее всего уже убили. Так было практически всегда. Им редко удавалось поспеть вовремя. Работа групп срочного реагирования в конечном итоге сводилась к сбору ещё неостывших тел и поимке раненых Пожирателей, которых бросили их старшие подельники в наказание за промедление или иную провинность.

Иногда, конечно, Фрэнк заставал и разгар битвы, когда жертве нападения каким-то истинным чудом удавалось выдержать сопротивление и дождаться подмоги, что впрочем, было не случаем Марлин — отважной волшебницы, ввиду своей гриффиндорской натуры, но всё-таки ещё совсем глупой девчонки, а также её родителей — простых лавочников, которым и в жизни-то не пришлось применить ни одного боевого заклятия после выпуска из Хогвартса. Фрэнк, конечно, окружил их дом рядом хороших оборонных чар, но могли ли они сдержать натиск опытных и весьма безжалостных тёмных магов?

Когда Фрэнк со своим небольшим отрядом, состоящим в этот раз, по несчастному стечению обстоятельств, в основном из едва оперившихся новобранцев, прибыл тем поздним вечером в чудный сад своего дяди, где ещё в прошлое воскресенье, все они вместе пили чай с клубничным джемом, он понял, что это был конец. Никакого сада на месте, куда они трансгрессировали уже не было и в помине. Там была выжженная воронка. Часть увитой, обычно, глицинией веранды обвалилась, и на пороге в большой гостиной первого этажа лежала рука отца Марлин, узловатые пальцы которой, очевидно, сжимали палочку за мгновение до того, как страшное проклятье, разорвало её владельца на клочки. Палочки самой рядом уже не было, и Фрэнк, вобрав в онемевшие лёгкие побольше воздуха, переступил через руку, входя в помещение и обнаруживая остальные части своего дяди буквально размазанными по обитому ситцем диванчику и светло-коричневому пианино, на котором так любила играть его жена.

Ни её, ни Марлин, однако, в этой комнате не было, а потому Фрэнк, с позеленевшими от ужаса новобранцами, двинулся дальше, в холл, слыша раздающиеся со второго этажа звуки чьего-то неистового веселья. Громко смеялась женщина. Голос её не принадлежал ни Марлин, ни тем более её кроткой матери, и означало это только то, что Пожиратели были ещё здесь, а кто-то из их несчастных жертв был ещё жив. В этот момент, Фрэнк пожелал, чтобы это было не так: пусть уж лучше Марлин была мертва, чем стала игрушкой в руках этих мерзких выродков, которые, — он знал наверняка, — были способны на всё.

Отправив двоих своих подопечных осматривать оставшиеся внизу комнаты, он с тремя другими — едва державшими палочки в трясущихся руках, стал подниматься по лестнице вверх. Когда голова его показалась на верхней площадке, Фрэнк увидел, что небольшой коридор, отделявший комнаты второго этажа больше не имел стен. Всюду царил бардак из обвалившихся балок и мебели. И посреди этого бедлама, в центре, озарённый серебристым светом луны, проникающим через обрешётку лишенной кровли крыши, склонившись над уже бездыханным телом Марлин, стоял он — предводитель сегодняшнего нападения, один из самых, очевидно, приближенных к своему хозяину Пожирателей.

Фрэнк без сомнения отличал их — вожаков, персон, вокруг которых другие приспешники их мерзкого Лорда собирались, как бы заискивая, — у них всегда была чёткая иерархия — каждый знал своё место, которое отвёл им Волдеморт, не смея ослушаться. У предводителя, обычно, была самая страшная маска, право первого и последнего заклятья, а также возможность повелевать остальными, командуя, что им делать, как и кого убить…

Фрэнк знал, что в такие моменты, когда он со своими сослуживцами появлялся в самый разгар битвы, главари упивались этим особым превосходством. Так было и на этот раз. Отвернув свою покрытую капюшоном голову от распластанного перед ним тела, Пожиратель взглянул на Фрэнка, заставляя его ощутить пробежавший вдоль хребта холод, даже несмотря на то, что он не мог видеть через прорези чёрной маски его глаз. Мгновение они взирали друг на друга.

— Стой, где стоишь, мерзкая тварь, — прошептал тогда Фрэнк, уверенно направляя палочку на вожака и видя, как со всех сторон его стали окружать другие Пожиратели.

Среди них была и облачённая в длинное чёрное платье женщина, очевидно, та самая, чей смех он слышал с первого этажа. Её голова не была покрыта капюшоном, открывая взору копну чёрных вьющихся волос, а маска была на манер карнавальной — в половину лица с двумя изящными фазаньими пёрышками над правым глазом, так что Фрэнк мог созерцать её расплывшиеся в счастливой улыбке губы. Она играючи вертела свою изогнутую палочку меж пальцев, словно все они собрались здесь на дружескую дуэль.

— Могу я?.. — она обратила свой взгляд на вожака.

Тот лишь поднял руку, останавливая её, и она тот час же затихла.

— Мы уйдём, не тронув вас, — произнёс он, обращаясь к Фрэнку.

Голос его, очевидно, был изменён магически, потому как слышно было лишь слова, но невозможно было уловить тембр. Фрэнку, тем не менее, который нередко имел дело с новобранцами и даже тренировал их некоторое время в академии, удалось понять, что перед ним был ещё достаточно молодой человек — не старше тридцати — это точно. Самоуверенный гордец, считавший себя никак не меньше, чем полубогом, вершителем судеб, творцом страшного суда. То, как расправлены были его широкие плечи, то, как он поднял свою затянутую в чёрную кожаную перчатку руку, как держал голову — всё говорило о его чрезвычайной мании величия, способной составить конкуренцию, пожалуй, разве что самому Волдеморту.

— Эверте Статум! — воскликнул срывающимся голосом, стоявший за спиной Фрэнка молодой мракоборец, отправляя в вожака белую вспышку, которую тот без труда отвёл палочкой, принадлежавшей когда-то отцу Марлин — они всегда забирали их в качестве трофеев.