- К черту церемонии, - перебил ее Вад и тут же оставил росчерк внизу переданной ему бумаги. – Начинайте, я согласен.

Светлана снова потянулась к ящикам, достала из глубин второго нечто, напоминающее одновременно метроном и песочные часы, хорошенько встряхнула это приспособление, перевернула его, нажала какой-то рычажок и поставила на стол прямо перед Вадимом. Крохотные темные песчинки посыпались вниз, маятник метронома медленно задвигался из стороны в сторону, отмеряя короткие временные промежутки равномерными ударами.

- Смотрите сюда, - постучала Светлана ногтем по стеклянной колбе, из которой темно-фиолетовый песок струйкой сбегал вниз. - Прислушивайтесь к ударам. Потом глаза можете закрыть.

- И все? – удивленно спросил Вадим, опуская веки и ощущая, как сознание его погружается в вязкую тягучую субстанцию. И ответа Светланы он уже не услышал.

Вадим откинулся на спинку кресла, руки его повисли на подлокотниках безвольными плетями. Светлана удовлетворенно хмыкнула и поправила очки.

- Ну что ж, пожалуй, начнем. Вадим, скажите мне, сколько вам сейчас лет?

- 55, - голос его звучал глухо, словно из-под земли.

Брови Светланы на мгновение взлетели вверх, она спустила очки на нос и наморщила лоб.

- Где и с кем вы живете?

- В Москве с моей супругой Юлей, - в голосе Вадима не прослеживалась ни единая эмоция, что свидетельствовало о полном погружении в гипнотический транс.

- Кто вы по профессии?

- Музыкант.

- Вы являетесь участником какой-либо группы?

- Являлся. Группа «Агата Кристи», но она распалась около 10 лет назад, сейчас выступаю один.

- Так, - протянула Светлана себе под нос. – На парамнезию не слишком похоже. Но, впрочем, продолжим. Итак, Вадим, оставим разговоры о настоящем и переместимся в прошлое. Допустим, год в 1990-й.

Губы Вадима тут же тронула счастливая улыбка, и он пробормотал едва слышно:

- Глебка…

- Расскажите мне, где вы сейчас. Что видите перед собой? Кто с вами рядом?

- Глебка… - снова повторил Вадим и заерзал на кресле. – Мы в гостинице, в одном номере на двоих. Кажется, ничего лучше они предложить нам не смогли, но мне и так хорошо. Кровать двуспальная, Глеба это немного беспокоит, совсем чуть-чуть. Меня не беспокоит совсем…

- Почему? – насторожилась Светлана.

- Так я могу быть ближе к нему… без страха быть раскрытым… - и ладонь Вадима легла на бедро и принялась медленно его оглаживать.

- В каком смысле? – Светлана начала понимать, что вторглась на территорию, о существовании которой ей лучше бы не знать, но остановиться уже просто не могла.

- Он…он так прекрасен, мой маленький Глебка… когда я обнимаю его за шею, стараясь коснуться оголенной кожи, то мечтаю, чтобы и он хоть на миг ощутил нечто похожее, а не одну лишь суровую необходимость со смирением принимать объятия старшего брата… Чтобы однажды он обернулся ко мне, и в его взгляде я прочел бы согласие…

- Согласие на что? – уже почти равнодушно отчеканила Светлана.

- Быть со мной. Быть моим. Во всех смыслах…

- Хм. И давно это вас мучает? – постучала она карандашом по поверхности стола.

- Лет с 20, когда он вытянулся и перестал выглядеть как ребенок…

- Тогда давайте сдвинемся во времени назад к 1984 году. Итак, вам 20, Глебу… сколько?

- 14, - отозвался Вадим.

- Глебу 14, - повторила Светлана. – Где вы сейчас?

Вадим улыбнулся еще шире.

- Это лето. Я в Асбесте на каникулах. Он очень ждал меня, но и виду не подает. Выдает себя за взрослого, но я-то читаю в его глазах, как он скучал, как тосковал… Я вхожу в квартиру, кидаю в прихожей тяжелую сумку. Навстречу из кухни вылетает мама, охает, бросается меня обнимать. Я тоже безумно рад ее видеть. Про Глеба пока даже и не думаю особо – ну вихрастый и нервный младший брат, подумаешь. Но тут мама зовет его, кричит во весь голос: - Глебушка! Вадик приехал!

Тот даже не отзывается, словно бы ему все равно, словно бы мы виделись только вчера, а не несколько месяцев назад… Я сама вхожу в нашу с ним комнату, он сидит за столом и что-то напряженно строчит, даже не обернувшись. Подхожу сзади, треплю его по непослушным кудрям и восклицаю:

- Привет, мелкий!

Он дергает плечом, но по-прежнему не оборачивается, словно бы и нет меня.

- Ну хрен с тобой, - машу я рукой. – Как освободишься, приходи на кухню, я торт Паутинка привез.

Глеб замирает – это же его любимое лакомство, которое в Асбесте нынче не достать. Он и видит-то его раз в год, когда я из Свердловска привожу уже изрядно помятую и промокшую от крема коробку. Удочку я забросил и отправился на кухню дожидаться клева. Мама уже поставила чайник, достала из холодильника борщ, охает, как я отощал за эти месяцы. Я открываю коробку, начинаю резать хрустящий торт, моментально крошащийся под ножом… И в этот момент в дверном проеме появляется он… Он очень вытянулся за это время, в первый миг я даже не узнал его. Тонкая пока еще совсем мальчишеская, неоформившаяся фигура, словно натянутая гитарная струна, которой с таким бы наслаждением теперь коснулись мои пальцы, чтобы сыграть на ней мою лучшую мелодию… Стоп, Вадим! О чем ты сейчас думаешь?! Он стал почти одного со мной роста - кудрявый, с огромными в пол-лица серо-голубыми глазищами, в которые меня словно кто-то столкнул как в бездонные зеркальные озера. Я смотрю на него и даже не осознаю, что это мой младший брат, тот самый Глебка, который еще год назад вис на мне и весело хохотал, когда я щекотал его, с которым мы трепались ночами напролет, которого я учил играть на гитаре и пианино… Вот он стоит теперь на пороге кухни в старых спортивках и застиранной футболке, по тонкой шее его вьются русые кудри, пухлые губы заветрены, и он непрестанно облизывает их розовым языком, так мило приоткрывая при этом рот. Он весь угловатый, совсем еще не обретший форму подросток - ершистый, с норовом, но в нем уже проторило свою дорожку что-то эдакое, что заставило мое сердце отчаянно колотиться о грудную клетку при одном лишь взгляде на него. Захотелось подойти и коснуться его узких плеч, сжать в ладони тонкую руку с дурацкими обгрызенными ногтями, дотронуться подушечками пальцев до шершавых губ и… Я замер, не позволяя мысли двигаться дальше, лишь громко сглотнул и почти прошептал:

- Садись, будем пить чай.

Он выглядит чем-то недовольным, но плюхается на табурет, придвигает к себе самую большую кружку, шумно отхлебывает, хватается за разламывающийся в пальцах кусок торта и тут же отправляет его в рот. Пальцы липкие, в кремовых разводах и крошках безе, и он облизывает их по-мальчишески быстро, резко, а я смотрю за тем, как скользят по пальцам его губы, и понимаю, что мне надо в душ.

Кое-как запихиваю в себя борщ, чтобы не обижать маму, потом спешу в ванную под предлогом того, что надо бы сполоснуться с дороги. А сам упираюсь лбом в кафель и пытаюсь осмыслить происходящее. Глебу всего четырнадцать, ну через пару месяцев стукнет пятнадцать, он мой родной брат, я водил его за руку в садик, я менял ему подгузники, учил его читать и защищал от хулиганов, что же, черт побери, происходит?!

Кое-как приведя себя в порядок, возвращаюсь на кухню. Торт еще стоит на столе, а вот Глеб уже ретировался, а, значит, я спокойно могу закончить с десертом. Возвращаться в комнату уже страшно, хочется сбежать к друзьям, отыскать первую попавшуюся девушку и развлекаться с ней несколько часов кряду, пока мозги, наконец, не встанут на место. Но все как назло разъехались – кто на практику, кто в лагерь, кто еще куда, и в моем распоряжении только асбестовские карьеры, плавящая кости жара и Глеб, тонкий, хрупкий, натянутый, словно струна моей гитары…

Бреду в комнату, он снова за столом, снова что-то строчит. Мать еще в кухне просила меня хоть как-то развлечь мелкого. Дескать, засиделся дома, совсем не выходит, говорить разучился. Все время строчит что-то, по ночам не спит, аж круги под глазами темные заплыли… Подхожу к нему, а на ум как назло ничего не приходит. Позвать его погулять в лес? Или на речку? Но вида Глеба в плавках с обнаженным бледным торсом я точно не вынесу. Поэтому молчаливо падаю на кровать и моментально засыпаю – сказалась усталость после дороги.