Аккуратно, чтобы не разбудить, я убрала руку Клауса со своего живота и, поглядывая на спящее лицо первородного гибрида, я встала с кровати. Холодный ветерок обдул мои ноги, которые были в тепле, отчего я немного передёрнула плечами. Проходя мимо шкафа, я взглянула на себя в зеркало. Пижама по-детски мило сидела на мне, что вызвало во мне лёгкую улыбку. Почти всегда, когда нельзя надеть мужскую футболку, а это происходит часто, учитывая времена года, я ношу пижаму. В них тепло, комфортно и приятно для кожи. Правда, такое моё любимое занятие спать в пижамах медведей, было известно лишь моим родителям. Кэр не знала о нём, да и я не говорила. И теперь, Клаус единственный человек на всём белом свете, кто знает о такой моей слабости.

Снимая капюшон с головы, я открыла дверь и вышла из спальни, тихо прикрыв её за собой. Спускаясь по лестнице, я снова вспомнила, что надо бы разгрести тот бардак в кладовой, и поставить новые полочки, только на этот раз, надёжные.

Заходя на кухню, я, зевая и прикрывая рот рукой, открыла холодильник и стала доставать оттуда фрукты. Кстати я заметила там пару тройку пакетов с кровью. Сказать, что я почувствовала отвращение, я не могу, мне просто стало интересно, какой вкус испытывает Клаус «поедая» человеческую кровь. А есть разница между кровью из артерии и пакетированной? Наверное, для вампиров кровь на вкус самое невероятное на свете. Интересно, а если я стану вампиром, какую кровь я предпочту? Кстати, что-то я не заметила у Клауса или Кэр такой уж сильной жажды крови. Они научились это контролировать? Или как-то подавляют её? А может, у них вообще нет никакой жажды…? Быть такого не может, это же вампиры.

Думая о вампирском аппетите, я двадцать минут потратила на приготовление еды, и на столе стояли овсянка с ягодами и фруктами, и горячий чай. Не спеша, поедая завтрак, я смотрела на часы и прикидывала время, которое мне понадобиться для того, чтобы купить цветы на могилу мамы и папы, и доехать до кладбища. Хоть я и не люблю это мрачное и пугающее место, и вообще не вижу смысла в том, чтобы приходить к мраморному надгробию, и плакаться деревянному грабу, где гниёт мёртвый труп некогда живого человека. Трупу всё равно кто там к нему приходит и, что приносят на его могилу. А в моём же случае, так вообще никого нет. Но, если я не приду в годовщину, меня соседи загрызут, и тогда весь город будет знать какая я неблагодарная дочь. Ладно, если бы мы приходили поговорить с фотографией на надгробии, так тогда нам и из дома выходить не нужно, чтобы поговорить с мёртвыми. И вообще, зачем с ними говорить? Они нас вообще слышат…? Хватит! Не нужно было вообще об этом думать. Эта традиция, переходившая испокон веков, так что в мысли предков лучшее вообще не лезть.

Смерившись со своим обязательным походом на кладбище, я доела завтрак, и направилась обратно в спальню. Поднимаясь по ступенькам, я кинула взгляд на комнату своих родителей. Остановившись у самой двери, я, протянув руку, положила её на ручку. Помедлив пару секунд, я открыла дверь и шагнула внутрь. Комната моих родителей была большой и просторной. Огромная кровать, наверное, таких же размеров как кровать Клауса, стояла у стены посередине комнаты. Туалетный столик, почти рядом с кроватью, на котором валялись косметика, бижутерия, различные лаки, гели, парикмахерские инструменты. Гардеробная, которая была доверху завалена одеждой, обувью и бельём, в основном только мамины. И ванная комната, с левой стороны от входной двери. Здесь всё осталось также, как и было год назад, перед отъездом моих родителей. Одежда валялась на кровати и полу, бардак на туалетном столике, перерытые вещи в гардеробной. Проще говоря, моя мама немного неряшлива, а вот папа, можно сказать педант. И этим качеством я в папу пошла, только у меня оно проявилось намного меньше чем у папы. Если честно, я вообще не понимаю как мама, которая любит «творческий беспорядок» и папа, который бредит «аккуратностью и соблюдением правил», смогли ужиться вместе? Хотя, смотря на их комнату, про отца не скажешь: «аккуратный человек». Но, в его кабинете и в офисе на работе, просто запредельный порядок. Но, он более гибко относится к бардаку, чем другие люди с таким же заболеванием как у папы. Наверное, всё дело в его любви к маме. Всё-таки любовь творит чудеса.

Постояв ещё несколько минут в их комнате, вдыхая запах духов мамы и парфюма папы, которые на удивление за год ещё не выветрились полностью, я грустно улыбнулась. Воспоминания о былых днях накатили на меня, словно ураганом. Сюда я приходила в детстве, чтобы мама могла поиграть со мной в куклы. Иногда куклами были игрушки, а иногда и я сама. Она наряжала меня, и мы шли хвастаться папе, который подхватывая меня на руки, кружил и подкидывал, а я же громко и заливисто смеялась. В этой спальне я впервые была удостоена чести научиться делать макияж правильно. Мама учила меня тому, что по её скромному мнению должна была знать девушка. А вот папа в этой комнате только дурачился со мной, а не учил тому, что может мне пригодиться в жизни. Иногда, я даже спала на их кровати, где по бокам от меня спали родители.

Ощущая, как по моим щекам течёт что-то влажное, оставляя за собой мокрые дорожки, я машинально приложила пальцы к лицу. Слёзы! Всё-таки, как бы я не притворялась, и насколько бы хорошо не запирала свой воспоминания, они прорвутся сквозь стену солёными, мокрыми слезами. Вытирая щеку, я грустно улыбнулась, и ещё раз осмотрев комнату, вышла за дверь, прикрыв её за собой. Слёзы, всё продолжали течь, а я направилась к себе в комнату, чтобы запереться в ванной и под струями душа я могла рыдать громко и болезненно. Я, конечно, доверяю Клаусу, и даже очень, но я не могу вот так нагружать его своими переживаниями.

Конец Лунетта.

POV Клаус.

Утро выдалось довольно холодным. И я не имею в виду температурный холод. Просто, стоило мне открыть глаза, как рядом никого не оказалось. Но, я отчётливо слышал звуки льющейся воды. И давно малышка проснулась? Наверное, ей не спалось, ведь сегодня годовщина исчезновения её родителей. Я знаю, что это не моё дело, но может мне поискать какие-нибудь сведения о её родителях? Хотя, я почти уверен, что они не выжили в том крушении, но Луна хотя бы будет знать правду.

Подложив руки под голову, я смотрел вверх, на белую ткань, которая как бы импровизируя крышу, накрывало конструкцию балдахин. Немного прислушавшись к звукам в ванной, я стал более точно слышать, чем занимается мой маленький медвежонок. Только вот услышанное медленно стирало усмешку с моих губ, и заставляло нахмурить брови. Она плакала… Очень горько, я бы даже сказал истерически горько. Что же такого произошло с ней, пока я спал. Всё дело в родителях? Но, почему она не разбудила меня? Наверное, посчитала, что своими слезами доставит мне хлопот. Глупая! Как же она глупа…

Вставая с кровати, я направился к двери в ванную. Открыв её, я, почти не издавая звуков, направился к душевой кабине. Моя малышка, зажимая рот рукой, пыталась заставить себя не кричать слишком громко, но эти её попытки лишь сильнее разрывали моё сердце, а её всхлипы лишь усугубляли и так болезненное ощущение в груди. Открыв зеркальную дверцу, я увидел её… Она, забившись в угол кабины, прижала коленки к голой груди, и покусывала своё запястье, чтобы заглушить истерические всхлипы. Она, словно забитый маленький ребёнок, который боится сказать, как ему больно. И от этого становится больно и мне. Очень неприятное ощущение… Да и слыша страдальческий стук её сердца, я лишь сильнее понимал насколько она ещё наивна.

Не снимая одежды, я вошёл в кабину, и присев рядом с Луной, пересадил её с угла себе на колени. Она же, приняв позу эмбриона, уткнулась лбом мне в шею. Гладя её по волосам, и немного покачивая, я шептал глупые утешительные слова, которые вряд ли когда-нибудь, кому-нибудь помогали.