— Игнат, Мария, Эраст, Милена…

На реабилитации. Неизвестно. На реабилитации. На реабилитации.

— Мария, Иосиф, Румия…

Неизвестно. В Стае. Подопечная NOTE.

— Руслан, Вера, Надежда, Виктор.

Неизвестно. Головорез из «теней». Погибшая при освобождении. Подопечный NOTE.

Если так перечислять, то не столько судеб окончательно сломано. Организация всё же постаралась над тем, чтобы устроить большинство детей, так что стоит их уважать. Те, что на реабилитации, находились в состоянии пограничном — некоторые не могли двигаться и думать, опустошённые опытами сосуды, другие кое-как ещё осмысливали происходившие. Антон подозревал, что с той же Миленой не всё просто. Её странность была слишком необычна, чтобы так просто угаснуть, сломав владелицу.

Михаил ведь обратил внимание NOTE на эксперименты? Что ж, вот, кому нужно быть благодарным. Тая вряд ли это знала, зато знала Настя.

— Скоро придут «тени», — сказал Антон.

— Тимур и Вера? Здорово. — Не то чтобы Тая была особо рада, но это ей больше нравилось, чем наоборот. — Они вырезали много работников во Второй. Всегда хотела сказать им «спасибо».

Лиф по людским меркам не судят. Антон прислушивался к комнате и думал, что времени осталось немного.

До того момента, как Настя уйдёт, тоже.

*

— Нам нужно быть собранными и суровыми, скоро всё-таки важный бой.

— И поэтому ты меня сюда затащил?

— Да ладно тебе, хороший бар! Ничего не напоминает?

Борис огляделся — скорее для вида, чем всерьёз. Он и так отлично помнил события восьмилетней давности, и Михаил знал это, как никто другой. Каринов улыбнулся, заказывая красное сухое вино. Борис кивнул, и Михаил добавил, что на двоих. Мягкое освещение бара способствовало расслаблению, и даже этот несгибаемый Круценко в своём панцире из серьёзности и официальности казался несколько легче обыкновенного. Строгость почти покинула его лицо, сменившись обыкновенным выражением нейтральности. Борис сразу показался младше. Ему и было-то всего тридцать три, хах; Михаил порой забывал о том, что для странных время течёт так же, как для нормальных.

— Традиция такая — перед битвами пить? — спросил друг, ослабляя галстук.

Каринов смотрел на него. Долго, пристально, внимательно. Борис с его нервами крепче горных хребтов разглядывание переносил спокойно. Он сидел ровно, но чуть дрогнули плечи, чуть подтянулись рукава; Михаил улыбнулся. Весь такой закрепощённый, редко дающий себе отдых. А сейчас вот смог немного раскрыться. Всё же чудной он человек, зато хороший и верный. Тут ещё о верности…

— Ты вообще не обязан что-либо делать для странных в Авельске, — протянул Михаил. — Я же знаю. Тебя для работы с нормальными позвали. А покрывать хитросплетения Роана, строить планы для Каспера, вызволять лабораторных деток… Где предел твоему благородству?

— Благородство? — друг со смешком изогнул брови. — Вот как ты это называешь?

— Могу ещё синонимы подобрать.

— Попробуй.

С его интонацией это звучало как: «Рискни».

— Ты всё такой же, — тепло усмехнулся Михаил. — Но я рад. Время идёт, а ты так же надёжен. Что-то постоянное в жизни.

— У тебя всё вечно меняется.

— Да. Мне нравятся перемены. Нравится, когда жизнь не стоит на месте. Привязанности угнетают.

— И ты позволил загнать себя в рамки NOTE, а потом женился.

— Это другое. — Принесли вино. Михаил коснулся бокала, вслушиваясь в собственное прикосновение. Ему не столько хотелось пить, сколько разговаривать. И Борису, если он верно понимал эмоции товарища, тоже. — NOTE — это лекарство от одиночества. А Катя… Катя — это особенное. Она сама особенная. Она столько всего изменила; я и не думал раньше, что так бывает.

— Если я захочу услышать сопливую любовную историю, я возьму роман у девушек в отделении.

— Ты, как всегда, удивительно тактичен. Впрочем, я не обижаюсь. Прямота — хорошая черта, хотя некоторые могут так не считать. Управление ты наверняка раздражаешь.

— Тем, что не слушаю их приказы? — усмехнулся Борис. — Где бы вы были, если бы я им следовал?

— Понятно где. — Михаил откинул со лба пару мешавшихся прядей. Он привык зачёсывать волосы, и теперь, единожды их не убрав, словно в прошлое вернулся. Бар, всколоченный блондин и аккуратный брюнет, скоро грянет бой. Что там Роан о времени говорил? Роан говорил, что время циклично. События имеют свойство повторяться, отражаясь в настоящем чертами прошлого. Стоит надеяться, что и в этот раз им повезёт в освобождении лиф. Лифы, эти дети…

— Болтай уже, — раздражённо выдохнул Борис.

— М-м, что?

— Когда ты больше думаешь, чем говоришь, у меня возникают серьёзные опасения. После такого обычно все установки летят к чертям, а ты каким-то образом умудряешься повернуть ситуацию в свою сторону. Так что болтай уже. Что ты там хотел рассказать, что сюда приволок?

В мягком освещении тонули тени, сливаясь точными штрихами туши в размытые чернила, обтекали по формам, гасили силуэты бликов. Странность Бориса исключала возможность, что их подслушают — один из режимов, которые действовали постоянно. Нужно много сил, чтобы поддерживать работу странности без перерыва, но предел Бориса был так далёк, а свободную энергию он направлял так правильно, что применение странности на микроуровне его не иссушало. Полезно. Вообще способность полезная. Власть над материей в определённом радиусе вокруг себя…

Михаил, к сожалению, своей странностью сражаться не мог. Он показывал другим людям воспоминания и прошедшие события, однако как оружие это использоваться могло разве что скрытно — как покажет, так и воспримут. Обращаться нужно не менее аккуратно, чем с некоторыми боевыми способностями, и всё же в основном применение больше бытовое. Поэтому его и раньше не пускали в сражения; правда, пф, кого он послушал? Никого. Так и полез. Потом влетело, помнится, но Михаил не придал особого значения этой мелочи. Он поступил, как было правильно. Он поступил так, как хотел поступить.

— Я ненавижу проект, — произнёс он, утыкаясь взглядом в вино. Алое, как кровь. Кровь на руках, кровь на одежде, кровь на камнях. Мёртвая земля, ветер, смешанный с пеплом, холодный металл в кости. Страшные глаза маленьких чудовищ, смотревших на пришедших к ним на выручку людей безо всякого интереса, потому что их ничто не волновало. У всех были свои причины относиться к LIFA плохо, но Михаил питал к нему настоящую ненависть, глубинную и разъедающую, как чёрный яд. Его изнутри жёг гнев. Постоянный, непроходящий, тревожащий. Бесконечный и постоянно причиняющий боль. Михаил ненавидел проект LIFA.

— Я знаю, — сказал Борис. Он не пытался вникнуть или как-то поддержать. Он был способен на сочувствие, просто в своей особенной форме, но Михаил и не требовал иной. Ему хотелось говорить. И Борис знал, как и суть ярости товарища. Михаил перевёл взгляд на него. Мужчина с короткими тёмными волосами, строгими чертами лица и стальной осанкой, ясные голубые глаза слегка прикрыты — символ расслабленного внимания — всё это было знакомым. Поймав наблюдение, Борис чуть наклонил голову и неожиданно сказал: — Надеюсь, теперь ты счастлив.

— Был бы счастливее, приди ты на мою свадьбу. — Михаил дразняще хмыкнул. Он прекрасно помнил причины Бориса, так что не винил его. Пожал плечами. — Я рад видеть тебя спустя три года. Мне тебя не хватало.

— Ежовых рукавиц или действенных пинков?

— Вот именно, — с весёлым фырканьем Михаил закатил глаза. Впрочем, он тут же сбросил веселье и обратился серьёзно: — Я благодарен, что ты не запрещаешь мне участвовать, но есть кое-что ещё. Если со мной что-то случится — да не морщись, это реальная возможность — переоформи документы Светы на меня. Моё наследство будет меньше, но так всяко лучше, чем если её заберут обратно. Она не нуждается в том обществе. Она вообще не нуждается в нормальных, только пока что этого не понимает. Роан приглядит за ней, но именно тебя я прошу о такой маленькой услуге. Окажешь?

— Разумеется. — Ни капли сомнения в голосе. Взгляд стал цепче. — И не думай умирать. Это приказ, Каринов.