Альбин смущенно улыбнулся.
— Этого я не знаю, но горячо желаю вам дожить!
— Эток и я могу предсказывать, — заметил дядя Митрофан. — Пошли, пророк.
Логами, заросшими густым кустарником, они добрались до леса и вышли на дорогу. Альбин молчал; дядя Митрофан бормотал что то в усы, временами тихо поругивался.
— Не понимаю, что ты за человек, — заметил он наконец. — Не то безумный, не то только прикидываешься. Вроде бы и не плохой ты парень, а нет в тебе чего то. Решимости, что ли, в тебе нет? Откуда ты такой взялся?
— Не сердитесь, Кузьмич, — мягко сказал Альбин, — придет время я все объясню. А сейчас не могу, и все равно вы мне не поверите и не поймете.
— Загадки загадываешь! А сейчас, дорогой, война. И на фронте и в тылу люди гибнут. Ну я, к примеру, старик. За меня внуки воюют. А был бы помоложе… — дядя Митрофан махнул рукой.
— Вы считаете, что я должен…
— Ничего я не считаю. Я ведь не знаю, зачем тебя прислали. Может, так и надо…
— Молчите, Кузьмич! — голос Альбина дрогнул. — Вы вот говорите о гибели людей. Но убивать — какой это ужас! В бесконечной Вселенной нет ничего, поймите, ничего прекраснее жизни…
— Чудак! Кто этого не понимает. А для чего народ воюет? Для жизни. Чтобы жили наши дети и внуки и внуки внуков. Ты знаешь, как у нас до войны было?.. А разве можно жить, как сейчас! Ты мог бы так — всю жизнь?
Гримаса мучительной боли скользнула по лицу Альбина.
— Вот то то! Поэтому народ и воюет. За эту самую жизнь, лучше которой, как ты сказал, нет ничего на свете. А как же, друг! Так оно и получается. Нет другого пути.
— Все это так, Кузьмич! Но я… я… — Альбин остановился и закрыл лицо руками.
— А ты что, из другого теста, не человек?
— Что же, по вашему, я должен делать?
— Подумай, пораскинь мозгами. Может, и поймешь…
Немцы выросли как из под земли. Лязгнули затворы автоматов. Дядя Митрофан тоскливо оглянулся. Впереди два солдата в рогатых касках. Позади эсэсовский подофицер с пистолетом в руках.
— Партизаны?
— Лесник здешний! Не знаете, что ль!
— А он?
— Знакомый из города.
— Документы!
Дядя Митрофан принялся неторопливо шарить по карманам, соображая, что предпринять. Альбин, закусив губы, стоял рядом.
— А ну, побыстрей, свинья!
Под носом дяди Митрофана мелькнул кулак в кожаной перчатке, и в этот момент случилось нечто непостижимое.
Вспышка, более яркая, чем солнечный луч, заставила зажмуриться. Что то зашипело, как рассерженная змея. Прозвучал краткий, прервавшийся стон, снова шипение, тяжелые удары упавших тел, и… тишина. В воздухе сильно запахло озоном, как после близкого удара молнии.
Дядя Митрофан открыл глаза. Немцы лежали на песчаной дороге. У солдат почернели лица под сожженными касками. Стволы автоматов свернулись спиралью. Тело подофицера было наполовину обуглено. Альбин неторопливо вкладывал что то в карман своего плаща. Юноша был очень бледен, но удивительно спокоен.
— Как же это ты их? — оторопело пробормотал дядя Митрофан, со страхом глядя то на убитых немцев, то на Альбина.
— Новое оружие, — сказал Альбин и тяжело вздохнул.
— Партизанам бы такое, — заметил дядя Митрофан. — Надо будет тебя с ними свести… У меня, брат, кое с кем из них связь есть. Да… Вот почему то только никто от них давненько не объявлялся… А вы, между прочим, дряни, — добавил он, подумав. — С таким оружием второго фронта не открываете.
— Второй фронт? — повторил Альбин. — Ах, да… Но это оружие было изобретено, когда… — он запнулся. — Одним словом, оно не создано для убийства. Это страшное недоразумение, Кузьмич. У нас с вами не было другого выхода. Эти дурные люди — первые живые существа, павшие жертвой такого оружия. Если бы они были и последними…
— Ну уж дудки, — возразил дядя Митрофан. — Не мы к ним, они к нам непрошеными гостями пришли… Крови еще прольется немало.
— А что теперь с ними делать? — спросил Альбин. Дядя Митрофан почесал голову.
— Можно было бы их в лесу спрятать, да все равно найдут — и тогда беда. Невинных людей в Алуште постреляют. А вот мыслишка у меня одна имеется. Сходство есть, будто их молния спалила. Разыщем дерево, обугленное молнией, занесем туда и оставим.
— Хорошо, — сказал Альбин, — но искать такое дерево не надо.
Он отошел на несколько шагов, огляделся, вынул из кармана маленький блестящий пистолет и навел его на высокую мохнатую сосну, стоящую возле самой дороги.
Ослепительный луч скользнул вдоль сосны; факелом вспыхнула темная крона, с треском раскололся коричневый ствол, и обугленное дерево рухнуло на дорогу, прикрыв искалеченными черными ветвями тела фашистов.
Дядя Митрофан восхищенно выругался и, махнув Альбину, чтобы следовал за ним, углубился в густую чащу леса.
* * *
Однако добраться до сторожки им не удалось. По лесу шарили немецкие патрули. Очевидно, готовилась очередная операция против партизан. От скал Ай Йори они увидели внизу клубы дыма и пламя.
— Сторожку жгут, — пробормотал дядя Митрофан и сплюнул. — Никакого жилья в лесу не хотят оставить. Если бы могли, все леса бы выжгли. До того партизан боятся…
— Что за время, — шепнул Альбин и, помолчав, тихо добавил: — Сколько надо было силы и великого мужества, чтобы выдержать и пройти весь путь. Я склоняюсь перед вами, люди, о которых прежде не знал ничего… Как ничтожна тоска и боль одного человека перед страданиями и борьбой народа! О безумец, глупец…
— Ты это про что? — удивился дядя Митрофан.
Альбин не ответил. Казалось, он не слышал вопроса. Широко раскрытые глаза юноши снова были устремлены куда то в безграничные дали, туда, где дядя Митрофан, сколько ни старался, не мог разглядеть ровно ничего.
Вечером они возвратились в Алушту.
Несколько недель Альбин провел в доме дяди Митрофана. Юноша жил теперь в погребе и лишь по ночам выходил на виноградник, подышать свежим воздухом.
Как только темнело, дядя Митрофан занавешивал окна, зажигал старенькую керосиновую лампу и выпускал Альбина из его убежища. По крутой скрипучей лестнице юноша поднимался в горницу, садился к столу, ужинал вместе с хозяевами.
Старый лесник ухитрился припрятать кое что из запасов своего разграбленного фашистами хозяйства. Поэтому они с Евдокией Макаровной не так голодали, как остальные жители оккупированной Алушты. В борще, который подавался на стол, нет нет да и появлялась солонинка, в каше поблескивало масло, иногда неизвестно откуда выплывал горшочек топленого молока, вареное яйцо, чашка сметаны. Всем, что у них было, старики делились с Альбином. Дядя Митрофан, как бы он ни бывал голоден, не прикасался к еде, пока Альбин не сядет за стол. Ужинали молча. Альбин с трудом орудовал большой деревянной ложкой. Ел он очень мало. Несколько глотков супа, щепотка каши — и он уже благодарил хозяйку.
— Да поешь ты еще, — уговаривала Евдокия Макаровна. — Посмотри на себя: в чем душа то держится?
— Нет, нет, благодарю! — говорил Альбин. — Я всегда так… Больше мне ничего не надо.
Как то во время ужина оборвалось тиканье ходиков. В комнате стало совсем тихо. Дядя Митрофан постучал согнутым пальцем по циферблату, подергал гири, качнул маятник. Часы не шли.
— Господи, и время то теперь знать не будешь, — сокрушенно пробормотала Евдокия Макаровна. — Все в прах рассыпается.
— Их надо было еще до войны выкинуть, — мрачно заметил дядя Митрофан и отвернулся.
Альбин подошел к замолкнувшим часам, снял со стены, внимательно оглядел механизм.
— Понимаешь чего в них? — поинтересовался дядя Митрофан.
— Таких я не видел, — сказал Альбин, — но здесь все очень просто. Как в детской игрушке.
Не успел дядя Митрофан раскрыть рта, как Альбин быстрыми точными движениями разобрал часы на составные части.
— Ну, а теперь чего будешь делать? — насмешливо спросил старик, указывая на лежащие на столе проволочки, пружины и крючки.
— Снова сложу, — ответил Альбин, — только здесь надо поправить. Он ловко вырезал ножницами жестяную пластинку из пустой консервной банки, согнул, вставил на место сломавшейся детали; собрал часы, повесил их на стену, качнул маятник. Часы затикали.