вас обоих будет ждать новая отработка!
Грейнджер кивнула чересчур быстро, нервно заламывая за спиной бледные пальцы. Драко сомневался, что она вообще услышала задание и поняла его суть. Скорее всего, девушка действовала по инерции, соглашаясь со всем сказанным и отвечая в точности так, как от неё ждали. Такая правильная, до скрипоты прилежная. Когда-то Малфой едва ли не давился оттого, насколько приторной гриффиндорка ему представлялась, сейчас же он видел в ней поразительную дисциплинированность и полное самообладание. Глядя на неё, такую стойкую, выпрямившую спину и со слегка вздернутым подбородком смотрящую Флитвику прямо в глаза, никто, в том числе и сам профессор, не догадался бы, что отважная «золотая девочка» на взводе и на границе отчаяния. Этого не заметил бы никто, кроме, разве что, Драко Малфоя, различившего за напускной уверенностью, свойственной ему самому, страх в ту же минуту, когда девушка оказалась в поле его зрения.
Гордая до неприличия.
Прячущая трясущиеся руки.
— Да, профессор.
Филиус, очевидно, прочитавший в янтарно-карих радужках твердое намерение выполнить все поручения до единого, перевёл внимательный взгляд на Малфоя, явно не испытывающего той же жажды в добровольно-принудительных работах, и молча удалился, негромко хлопнув дверью. В кабинете повисло гробовое молчание. Гермионе было страшно — Драко видел этот неприкрытый парализующий ужас на её неестественно-бледном лице, но был полностью уверен, что Грейнджер никогда в этом не признается. Скорее Шрамоголовый снимет свои уродские очки, а горячо любимый всем трио Хагрид собственноручно передушит всех своих тварей, чем отважная гриффиндорская принцесса произнесет вслух, что действительно боится за него, за слизеринского принца, когда-то посягнувшего на всё, что было ей дорого, а теперь добровольно склоняющего перед ней голову, будто готовясь к гильотине. За этот год между ними действительно произошло слишком много, вот только сказано, — и через гордость признано, — было по-прежнему недостаточно. Момента, чтобы хотя бы на сикль исправить ситуацию, лучше, чем сейчас, не представлялось.
— Прости меня.
Его голос не дрогнул, рука не потянулась заключить хрупкое тело, словно нарочно идеально ему подходящее, в объятья, но взгляд Гермионы, когда она подняла на него глаза, говорил о том, что слова действительно попали в цель. Куда-то очень глубоко, под оливкового оттенка кожу и под часто вздымающуюся грудь. Туда, где билось поразительно-живое сердце, пережившее столько бед, стерпевшее бесчисленное множество страданий, но по-прежнему остающееся искренним и горячим. Гермиона Грейнджер стала одним из символов национальной победы для всех англичан, а для Драко — физическим доказательством того, что он всё ещё может чувствовать что-то кроме ярости, ужаса и боли. Гермиона Джин Грейнджер… Умнейшая-ведьма-своего-поколения. Девочка, научившая бессердечного мальчика любить.
— За что? — голос такой, что Малфой практически реально чувствует, как пересохло у неё в горле. Будто взгляда, проникающего ему под кожу, ломающего ребра и выворачивающего внутренности, было недостаточно. Страх и боль гриффиндорки явно испытывали его терпение напрочность, и оно медленно трещало по швам. Грейнджер не плакала, как это сделала бы любая другая девчонка в её ситуации, вне всех предположений не просила его передумать, но от этого становилось лишь хуже. Тогда, в башне, она тоже не проронила ни одной слезинки, а следующим утром выглядела так, словно её всю ночь пытали, похоронили на рассвете, а после выкопали, чтобы Грейнджер пришла на уроки. Одному Мерлину было известно, что творилось у неё в душе, но глядя в непривычно-широкие зрачки, Малфой готов был покляться и поставить всё семейное состояние на то, что она вытягивала его собственную.
— Ты сама знаешь.
Гермиона действительно знала. Ей было прекрасно известно то, что Драко подразумевал. В этом «прости» отражалось всё: и тот противный мальчишка с прилизанными волосами, произнесший самое непростительное из всех знакомых ей на тот момент оскорблений, и до неприличия самовлюбленный подросток, возглавивший Инспекционную дружину, а потому без зазрения совести отнимающий у Гриффиндора баллы каждый раз, когда видел её, и напуганный до полусмерти юноша, стыдливо опускающий голову, когда Беллатриса пытала её на полу в его собственном доме, и то тягучее напряжение, сжимающее мертвой хваткой горло в начале года, и все её, Гермионы, изрезанные над свитками пальцы, постоянно перевязанные бинтами, и, разумеется, ночь в Астрономической башне, когда известнейшей волшебнице столетия по-настоящему разбили сердце и в крошево растоптали душу, ботинком смахнув с балкона остатки ещё тёплых чувств в снег. В леденящем и одновременно испепеляющем душу «прости» звучало все, в том числе и то самое, непростительное, а потому непроизнесенное:
«Прости, что я люблю тебя».
— Можешь не переживать за котлы: Снейп скорее спалил бы собственный класс, чем уехал на неделю, предварительно не приведя инвентарь в дотошно-идеальное состояние, — слизеринец усмехнулся, хотя ему совершенно точно не было весело. Кривая ухмылка — это, пожалуй, рефлекс. Защитная реакция, механизм, отгораживающий оголенное нутро с содранной кожей от ядовитых шипов реальности.
— Я не за них волнуюсь, — произнесено настолько утвердительно и спокойно, что стойкое впечатление, что так было всегда, складывалось само собой. Будто бы Гермиона действительно с самого первого дня провожала Драко до камина, щедро снабжая наставительными речами, а он лишь отнекивался, обещая вернуться живым и невредимым. Или просто живым. Поменяй Грейнджер порядок слов, фраза прозвучала бы совершенно иначе и не отпечаталась бы у него, Малфоя, под черепной коробкой как ещё один весомый пункт в списке причин пережить эту ночь. За восьмой год в Хогвартсе изменилось действительно много, и сейчас, когда слизеринец убийственно-нежно касался пальцами щеки гриффиндорки, отрицать это было бесполезно.
Потому что это было оно. То самое чувство.
— Впереди ещё столько всего, Драко, — голос девушки неумолимо дрожал, словно та находилась в полушаге от того, чтобы разрыдаться, и волшебнику казалось, что каждое её слово режет по его коже, будто острый кусок стекла, раскаленным металлом льётся ему прямо в глотку. — Джинни постоянно говорит о шикарном балу в честь окончания послевоенного учебного года и… — Гермиона на долю секунды замолчала, словно пытаясь заставить себя озвучить то, что изначально собиралась. — Ты ведь тоже часть нашей истории. Я просто не могу поверить, что тебя может там не быть. Всё станет неправильно, если ты…
«Если я переживу эту ночь, то пойду за тобой куда угодно».
Фраза, которой не было суждено оказаться договоренной до конца, и поцелуй вместо ответа, смешанный то ли с отчаянием, то ли со страхом, а может и с еле заметной предательской слезинкой, скатившейся по щеке. Губы вновь касались губ, но на этот раз не было ни страсти, ни гнева, ни горделивых попыток что-то кому-то доказать. Только грязная боль вперемешку с чистой нежностью и пониманием, что как раньше уже не будет в любом случае. Произошло слишком много всего, чтобы просто перелистнуть страницу и начать заново.
Слишком.
Несколько метров от класса до смежного с ним личного кабинета Северуса Снейпа тянулись почти целую вечность, и Гермиона буквально задыхалась то ли от душащих ароматов сушёных трав, то ли от собственной безысходности. Ведь путей отхода больше не было, как, собственно, не существовало и их будущего. Ладно, к чёрту. Грейнджер переживёт это, задушив красно-зототым галстуком свои же чувства. «Зототая девочка» согласится вынести абсолютно всё, лишь бы он вернулся. То, что она и правда привязалась к Малфою — аксиома, очевидная настолько, что почти никогда не перестававшая быть непреложной истиной. Что будет с ним? Или с ней, если он не выживет? Исчезнет история, скрытая от посторонних глаз в каменных стенах, а вместе с ней растворится в воздухе и она сама. Колени подкашивались только от одной мысли о трагическом исходе, а губы, до сих пор хранящие горький вкус недавнего поцелуя, неконтролируемо тряслись. Грейнджер наблюдала за всем словно со стороны, так, будто действия происходили в сюрреалистичном сне: за скрипнувшим под подошвой малфоевских чёрных туфель полом, за тем, как Драко, подсвечивая палочкой, рылся в камине и всё-таки нашёл среди кирпичной кладки мешочек с летучим порохом, за тем, как он зашёл внутрь и занёс руку.
