Белое братство отслужило по Марку-Антуану молебен как по мученику. Церковный обряд происходил с такой торжественностью и пышностью, каких не удостаивали ни одного истинного мученика. И это было ужасающе. На помпезном катафалке установили скелет, который символизировал Марка-Антуана. В одной руке у него была пальмовая ветвь, в другой – перо, которое предназначалось для отречения от ереси, но на самом же деле, когда скелет приводили в движение, покойный подписывал смертный приговор отцу.
После всего этого оставалось одно: причислить беднягу, совершившего самоубийство, к лику святых. Люди считали его мучеником, молились на его могиле. Рассказывали, что один монах вырвал у покойного несколько зубов, дабы иметь нетленную реликвию. Одни горячо молили о чуде, другие говорили о том, какие чудеса Марк-Антуан уже якобы совершил. Так, одна глуховатая богомолка услышала звон колоколов, а один священник излечился от паралича, когда принял рвотное. Были составлены даже протоколы чудес. Автору этих строк известен случай, когда молодой тулузец несколько ночей молился на могиле новоиспеченного святого, но безуспешно – чуда он не вымолил и в результате сошел с ума.
Несколько белых братьев были среди судей. А это значило одно: Жан Калас будет казнен непременно.
Кроме того, приближался знаменательный день, в который горожане каждый год торжественно отмечали уничтожение четырех тысяч гугенотов: в 1762 году этому событию исполнилось ровно двести лет. Данное обстоятельство окончательно предопределило, что смертный приговор неминуем. Тулузу украшали для праздничного шествия, и воображение горожан распалялось все больше. Люди открыто говорили, что Каласы будут казнены на эшафоте, который станет лучшим украшением праздника, что эти вероотступники посланы нам провидением, дабы мы принесли их в жертву святой церкви. Есть два десятка свидетелей таких восклицаний. Были еще куда более кровожадные речи.
И это происходит в наше время, когда философия достигла таких высот, когда академии выступают за смягчение нравов. Создается впечатление, что фанатизм приведен в ярость успехами разума и теперь с еще большим ожесточением сопротивляется натиску здравого смысла.
Ежедневно тринадцать судей собирались на судебное заседание. Они не располагали, да и не могли располагать никакими доказательствами вины Каласов. Улик не имелось, зато было оскорбленное религиозное чувство. Шестеро из судей упорно стояли на том, чтобы отца, сына и Лавэса колесовать, а жену Каласа сжечь на костре. Остальные семеро, с более умеренной позицией, выступали за то, что нужно хотя бы провести расследование. Прения велись долго и с ожесточением. Один судья горячо выступил в защиту обвиняемых – он был уверен в том, что они невиновны и что вообще не могли совершить этого преступления. Он призывал людей проявить человеколюбие, а не жестокость. Этот человек стал публичным защитником Каласов в домах тулузцев, где задетые религиозные чувства требовали смерти несчастной семьи. Другой судья, напротив, был известен своим фанатизмом и так же рьяно доказывал вину подсудимых, как первый защищал их. Все это привело к такой шумихе, что и тот и другой вынуждены были отказаться от дела и уехать из города.
К сожалению, вышло так, что тот судья, который оправдывал Каласов, не взял назад своего отказа. Между тем второй, хоть и не имел права судить, все же приехал и проголосовал против обвиняемых. Именно с помощью его голоса группа, которая требовала колесования, получила перевес, так как вердикт был вынесен большинством голосов всего лишь восемь против пяти, когда один из шестерых судей, расположенных в пользу Каласов, после долгих раздумий все же перешел в противоположный лагерь.
Казалось бы, в таком случае, когда судят за убийство сына и приговаривают отца к самой страшной казни, необходимо единодушное мнение судей. Доказательства такого ужасающего преступления должны быть убедительны для всех, и если осталось хоть малейшее сомнение, то это должно смутить судью, решившего вынести смертный приговор.
«Общайтесь с людьми, которые стремятся просветить своих ближних, а не с теми, кто множит человеческие заблуждения»
Наша неразумность и несовершенство наших законов ощущаются каждый день. Но особенно отчетливо видно их убожество, когда перевеса всего в один голос достаточно, чтобы колесовать человека. Разве не так?
В Афинах, чтобы вынести смертный приговор, необходим был перевес в пятьдесят голосов. Какой вывод мы можем сделать из этого? Что греки были более мудрыми и человечными, чем мы, – но пользу из этого знания мы не выносим.
Разве можно себе представить, что шестидесятивосьмилетний старик, с отекшими и ослабевшими ногами, мог один задушить и потом повесить сына, молодого человека двадцати восьми лет, невероятно сильного и ловкого? Сделать это Жан Калас мог лишь с помощью жены, другого сына, приезжего гостя и служанки – в тот роковой вечер они все были вместе и ни на минуту не расставались. Однако и это предположение не более вероятно, чем первое. Служанка – ревностная католичка. Как она могла допустить, чтобы Марка- Антуана, которого она вынянчила, гугеноты убили лишь потому, что он хотел обратиться в ее веру? Как молодой Лавэс мог приехать из Бордо с единственной целью убить друга, если не знал о его предполагаемом отречении? А мать – разве могла она поднять руку на сына, которого любила? Наконец, как они могли без ожесточенной борьбы задушить юношу, который один по силе был равен им всем вместе, как справились с ним, не нанеся ни ран, ни даже синяков, не разорвав его рубашку? Разве его отчаянные крики не должны были привлечь внимание всей округи?
Совершенно очевидно, что даже если произошло убийство, то виновны в нем должны быть все, кто находился в доме, ибо они ни на минуту не расставались. Однако совершенно очевидно также, что подсудимые не совершали убийства. Очевидно и то, что в одиночку отец не мог этого сделать, тем не менее его одного приговорили к колесованию.
Аргументация приговора лишена здравого смысла так же, как и все остальное в этом деле. Те члены суда, которые решили прибегнуть к колесованию, уверили остальных судей, что немощный старик под пытками палача признается и выдаст соучастников. Каково же было их удивление, когда умирающий на колесе Жан Калас сказал, что Бог свидетель его невиновности, и попросил Господа простить судей.
Второй вердикт суда противоречил первому – они освободили мать, брата, служанку и Лавэса. Один из советников дал понять судьям, что своим вторым решением они показали несправедливость приговора в отношении Жана Каласа и выдали себя. Ведь если во время так называемого убийства обвиняемые были вместе, то освобождение остальных служит неопровержимым доказательством того, что казненный отец был невиновен. И тогда судьи вынесли вердикт: изгнать Пьера Каласа. Это решение было таким же абсурдным, таким же непоследовательным, как и предыдущие приговоры. Пьер либо виновен, либо нет. В первом случае его, как и отца, следовало приговорить к колесованию. А если вины на нем нет, то и изгонять его не за что. Но судей напугало то впечатление, которое произвели колесование отца и его благочестие в момент смерти, и они, чтобы спасти свою репутацию, решили помиловать сына. Как будто это помилование не стало с их стороны очередным злоупотреблением власти! Они посчитали, что после той страшной несправедливости, которую суд уже совершил, безосновательное изгнание молодого человека, не имеющего ни поддержки, ни средств, не будет расцениваться как еще одно беззаконие.
«Каждый служитель закона, верующий в Бога и признающий право на религиозные убеждения, должен отличаться веротерпимостью: он должен понимать недопустимость того, чтобы человеку приходилось выбирать между смертью и вероотступничеством»
Судьи начали угрожать Пьеру, который был заключен в темницу, что его ждет та же участь, что и отца, если он не откажется от своей веры. Юноша рассказал об этом под присягой: «В тюрьме ко мне наведался монах-якобинец. Он пригрозил, что если я не отрекусь, то буду казнен так же, как отец. Клянусь в этом перед Богом, 23 июля 1762 г. Пьер Калас».
