Когда пытаешься подсчитать заработки разных ремесленников и рабочих на сдельщине, плотников, слесарей, грузчиков и т. д., обычно получается 1–2 п. в час. В результате многие изделия очень дешевы, но некоторые товары – нет; например, хлеб, который едят все арабы, когда могут достать его, очень дорог. Три четверти фунта плохого белого хлеба (европейский дороже) стоят 1 франк, или ½ шиллинга. Он обычно продается половинами лепешки. Говорят, что бездомный араб, живущий на улице, может прожить на 2 франка в день. Французы из небогатых считают, что 10 франков или даже 8 франков в день – подходящее жалованье для слуги-араба (из этих денег он должен тратить себе на пропитание)[31].

Нищета в еврейских кварталах тяжелее, чем в арабских, во всяком случае больше бросается в глаза. Кроме главных улиц, тоже очень узких, переулки, где живут люди, не шире шести футов, и в большинстве домов вообще нет окон. Перенаселенность, видимо, немыслимая, вонь стоит невыносимая, люди в самых узких проулках мочатся на стены. Ясно, однако, что среди этой мерзости обитают и вполне богатые люди. В городе около 10 000[32] евреев. Говорят, что арабы относятся к евреям гораздо враждебнее, чем к европейцам. Евреи заметно грязнее, чем арабы, – и сами, и в одежде. Насколько они ортодоксальны, трудно сказать, но еврейские праздники они соблюдают, и почти все, по крайней мере те, кто старше тридцати, носят еврейскую одежду (черный лапсердак и кипу). Несмотря на бедность, попрошайничают здесь не больше, чем в арабских кварталах.

Здесь, в Марракеше, отношение французов к арабам гораздо больше похоже на отношение англичан к индийцам, чем, например, в Касабланке. «Коренное» точно соответствует «туземному» и свободно употребляется в прессе. В отличие от Касабланки, французы не занимаются здесь неквалифицированной работой, не водят, например, такси, хотя в кафе есть официанты-французы. В еврейских кварталах есть очень бедные французские жители, некоторые из них, кажется, превратились в «туземцев», но они неотличимы от евреев, большинство которых совершенно белые. Здесь несравненно больше франкоговорящих арабов, чем англоговорящих индийцев в Индии; араб гораздо больше контактирует с европейцами и в какой-то мере говорит по-французски. Французы всегда обращаются к арабу на «ты», арабы отвечают тем же, возможно не улавливая подразумеваемую иерархию (в арабском этого оттенка нет). Большинство французов-старожилов как-то говорят по-арабски, но, наверное, не очень хорошо. Офицер-француз говорит со своими сержантами по-французски, во всяком случае иногда.

Ночи заметно холоднее. Вчера всю ночь спал под одеялом. Цветет красный гибискус.

Сегодня на Атласе снег. Видимо, выпал ночью.

Верблюды сильно разнятся по росту и по масти – есть почти черные. То же самое – ослы: от бежево-рыжих до почти черных – этих больше всего. Вчера видел осла, явно взрослого, меньше трех футов ростом. У ехавшего на нем человека одна нога волочилась по земле.

Говорят, что высота Атласских гор доходит до 3200 метров (около 10 000 футов). (На самом деле около 13 500 футов.)

Здешние козодои очень похожи на английских. Сегодня ослица, сильно жеребая, везла основательный груз дров и хозяина. В общей сложности больше двухсот фунтов плюс жеребенок.

Спаги ездят на жеребцах. Арабские седла, но без шор. Лошади разных мастей. Ослов здесь не кастрируют.

В середине дня по-прежнему очень жарко. На базаре продаются большие куски верблюжьего сала (очевидно, из горба), очень белого, как свиное. Говорят, что едят его только «люди с гор».

Деревянные ложки здесь вырезают маленьким теслом, с большой ловкостью, пока не образуется выемка; заканчивают же инструментом наподобие полукруглого долота (но заточенного по боковому краю), а потом – наждачной бумагой. Есть ложки в 2 или 3 фута длиной, лопасть размером с чайную чашку. Делают их по большей части дети – так же и деревянные плуги, очень примитивные (и продаются в таких количествах, что служат, вероятно, всего год).

Вчера невыносимая жара, это длилось до шести утра сегодня, когда я почувствовал, что нужно одеяло. Донимают мухи и комары.

Весь день нестерпимая жара. По-видимому, очень необычная для этого времени года. Верблюжонок, должно быть шестимесячный, уже 5 футов ростом. Они все еще сосут мать, будучи довольно большими. Вопреки тому, что мне рассказывали, верблюды кажутся весьма послушными и, сменив хозяина, ведут себя вполне нормально; только очень молодые склонны пугаться. Они разнятся не только ростом и мастью (от белой до почти черной – последние очень мелкие), но и фактурой шерсти, иногда кудрявой, иногда гладкой, а у некоторых – что-то вроде бороды на шее. Пахнут совсем слабо.

Кони иногда превосходных статей, все некастрированные. Арабское седло похоже на мексиканское, но стремена довольно короткие. Стремя представляет собой длинную стальную пластину с острыми углами, которые служат шпорами. Арабы не очень красиво сидят в седле, но лошадьми управляют в совершенстве: она трогается, меняет аллюр, останавливается – всё с отпущенными поводьями, видимо подчиняясь голосу хозяина. На мулах сидят ближе к крупу. Очевидно, что животные послушны потому, что их обучают с детства.

Позавчера все еще невыносимая жара, вчера прохладнее, но ночью очень душно. Сегодня в полдень очень жарко, потом сильная песчаная буря, а следом основательный дождь в течение часа. В результате на базаре непролазная грязь. После дождя воздух посвежел.

У арабов в ходу примитивная дрель – не знаю, только ли для дерева или для камня и керамики тоже. Сверло закреплено в деревянной стойке, которая проходит сквозь тяжелый круглый камень весом в 5–10 фунтов. Над ним поперечина, сквозь которую пропущена стойка, и она может по стойке передвигаться. От концов поперечины идут бечевки, накрученные на верхнюю часть стойки. Поперечину двигают вверх-вниз, заставляя стойку и, следовательно, сверло вращаться. Камень просто служит грузом.

Арабский наркотик кифф{72}, по рассказам, производит опьяняющее действие. Курят его в длинной бамбуковой трубке с глиняной чашкой размером с мундштук для сигарет. Наркотик похож на настриженную траву. Неприятный вкус и – что касается меня – никакого эффекта. Продажа считается противозаконной, но купить можно где угодно – 1 франк примерно за столовую ложку.

Запах, который редко встречается здесь, – чеснока: арабы его, видимо, редко употребляют. Большая часть продающихся спелых олив – багровые. Из них, по-видимому, и получаются черные маслины. Финики совсем созрели. Они суховаты, неважного качества.

Иногда тут можно купить еще одну ежедневную газету – касабланкскую иллюстрированную «Марок матэн» (Maroc Matin). Гораздо более левая, чем остальные. Плохая бумага и печать – видимо, менее процветающая, хуже распространяется и попадается редко.

Когда закончился кризис, все испытали заметное облегчение и утратили флегматичность, владевшую ими в ходе самих событий. Лично известная нам образованная француженка, занимающая официальную должность, отправила поздравительное письмо Даладье{73}. По тону прессы совершенно ясно, что даже в больших городах с белым пролетарским населением идея вступить в войну ради Чехословакии не вызывала ни малейшего энтузиазма.