Бродил вокруг главной шахты Барнсли и стекольных заводов у канала в компании Ф. и еще одного человека, чьего имени не разобрал. Мать его только что умерла и лежала дома. Ей было 89 лет, и 50 из них она проработала акушеркой. Я отметил отсутствие лицемерия в том, как он смеялся, шутил, входил в паб выпить и т. д. Чудовищных размеров терриконы вокруг главной шахты Барнсли местами горят под поверхностью. В темноте видны ползущие по ним огненные змейки, не только красные, но и со зловещим синим пламенем (от серы); то угасают почти, то мерцают опять.

Заметил, что слово “spink” (в значении «большая грудь», по-моему, а вообще означающее маленькую птичку) в ходу здесь так же, как в Суффолке.

В Маплуэлле. Домов, хуже здешних, я, кажется, не видел. В самые плохие нам не удалось зайти – это каменные однокомнатные или двухкомнатные лачуги, примерно 20х15 футов и 15 или даже меньше футов высотой, практически развалины. Плата за наем – некоторые принадлежат шахте – около 3 ш. На улице под названием Спринг-Гарденс мы застали возмущенный народ: владельцы домов разослали половине съемщиков извещения о выселении из-за неуплаты задолженности – в некоторых случаях всего в несколько шиллингов. (Ферт в Барнсли получил такое, хотя задолжал около 5 ш. и выплачивал долг по 3 п. в неделю.) Люди пускали нас к себе, чтобы показать свои жилища. Квартиры жуткие. В первой (см. прим. 44) отец-старик, конечно безработный, ужасно растерян, получил распоряжение выехать после того, как прожил здесь 22 года, и с тревогой обратился к Ф. и ко мне: не придумаем ли, как ему помочь. Мать выдержаннее. Двое сыновей лет двадцати четырех, крупные красивые мужчины, мощного сложения, с узкими лицами, рыжие – но худые и вялые от недоедания, выражение лиц унылое, подавленное. Их сестра, чуть старше, похожа на них, с преждевременными морщинами на лице, переводила взгляд с Ф. на меня, как будто с надеждой на помощь. Один из сыновей, не обращая на нас внимания, медленно снимал носки перед камином – ноги почти черные от въевшейся грязи. Другой сын был на работе. Дом ужасающе голый – нет простыней и одеял, только пальто и т. п., но довольно чистый и опрятный. За домом в грязи играли дети, некоторые, лет пяти-шести, босые и почти голые, в какой-то рванине. Ф. сказал жильцам: если на выселении будут настаивать, пусть приедут в Барнсли, встретятся с ним и с Дегнаном. Я сказал им, что хозяин просто блефует, пусть стоят на своем, а если пригрозит передать в суд, предъявить встречный иск о том, что не делает ремонта. Надеюсь, дал правильный совет.

Заглянул в роман Брауна{60}. Барахло.

Люди на железнодорожной ветке в Гобере разгружают вагоны с угольным шламом. Говорят, что «шахта не может избавиться от шлама», и они его складируют. Это считается зловещим признаком. Если шлам не берут, скоро сократится рабочее время. За разгрузку тонны угольной мелочи получают 4 п. В вагоне около 10 тонн, т. е. за рабочий день надо разгрузить 3 вагона.

Думаю, более грязных помещений я не видел, а видел всякого рода убожество. Грязные глиняные горшки, ошметки разной еды на столе, покрытом линолеумом, отвратительные тряпичные коврики с въевшимися за многие годы крошками, но больше всего угнетают газетные клочки, разбросанные по всему полу.

У Г. тяжелый бронхит. Вчера он не ходил на работу, а сегодня утром, явно больной, упрямо пошел.

Завтра возвращаюсь в Лидс, оттуда в понедельник в Лондон [30 марта].

Вернувшись из Уигана, Оруэлл арендовал коттедж и бездействующую лавку в Уоллингтоне, в графстве Хартфордшир, за 7 ш. 6 п. в неделю (эквивалентно приблизительно пяти нынешним фунтам). Дом был примитивный, особенно по нынешним меркам, но при нем достаточный участок земли, чтобы Оруэлл мог отдаться двум своим страстям: выращиванию съестного и разведению коз и кур. Его первая коза (с которой он сфотографирован: см. Crick, ил. 19) звалась Мюриел – так зовут козу в «Скотном дворе». Магазинчик он держал до начала войны и, кажется, зарабатывал на нем достаточно, чтобы выплачивать скромную аренду. Оруэлл женился на Эйлин О’Шонесси 9 июня 1936 года. Он сел писать «Дорогу на Уиган-Пирс» и представил рукопись Виктору Голланцу в понедельник 21 декабря 1936 года. Примерно в это время, когда Голланц получил рукопись, его посетил Клаф Уильямс-Эллис, создатель туристической деревни Портмирион, и предложил, чтобы книгу проиллюстрировали. Сохранился обрывок из блокнота Голланца с перечнем предложенных фамилий (иллюстрации в CW, I, p. XXXIII и X, p. 530). Книга не была заказана Клубом левой книги (как иногда считают), но в начале 1937 года было решено, что Клуб ее издаст. Это обеспечило ей распространение, и Оруэлл получал потиражные вплоть до 28 ноября 1939 года, в общей сложности 604,57 фунта – значительно больше, чем за любую предыдущую книгу, например 127,50 за «Фунты лиха в Париже и Лондоне».

Под Рождество Оруэлл отправился в Испанию. По дороге туда, в Париже, где надо было получить проездные документы, он повидался с Генри Миллером. Первоначально он намеревался писать репортажи о гражданской войне в Испании, но быстро вступил в ПОУМ (Рабочую партию марксистского единства), чтобы сражаться за Республику на арагонском фронте. Дженни Ли, жена Анайрина Бевана, служившая в лейбористских правительствах в 1964–1970 годах и ставшая затем первым министром искусств, сообщала в письме, что Оруэлл прибыл в Барселону без удостоверений, за дорогу платил сам и покорил ее, предъявив перекинутые через плечо ботинки: «Он знал, что не достанет ботинок нужного размера, потому что был больше шести футов ростом. Так Оруэлл и его башмаки прибыли сражаться за Испанию» (CW, XI, 5). После пребывания на передовой, во время отпуска в Барселоне он был вовлечен в события, связанные с атакой на революционные партии, в том числе ПОУМ, со стороны коммунистов. Он вернулся на фронт, был ранен в шею, едва не убит и, пока оправлялся от раны, вынужден был прятаться в Барселоне, прежде чем ему с женой, Джоном Макнейром, одним из лидеров Независимой лейбористской партии, и самым молодым бойцом подразделения Оруэлла Стаффордом Коттманом удалось 23 июня 1937 года выбраться из Испании. Впоследствии был обнаружен документ, часть официальной записи судебного процесса над ПОУМ, где говорилось, что ПОУМ – «закоренелые троцкисты» и враги коммунистического режима. Оруэлл не знал о существовании этого документа. Сэр Ричард Рис встретился с Эйлин, когда она работала в барселонском комитете НЛП, и писал потом: «В Эйлин Блэр я впервые наблюдал симптомы, свойственные человеку, живущему в условиях политического террора». Восьмого марта 1937 года, когда Оруэлл был на фронте, вышла из печати «Дорога на Уиган-Пирс», и следующие два выходных дня Эйлин провела на фронте. Как упоминалось во введении, Испанский дневник или дневники Оруэлла спрятаны в архиве НКВД в Москве.

В начале июля, вернувшись в арендованный дом, Оруэлл приступил к написанию статей о том, что на самом деле происходит в Испании, и начал работу над книгой «Памяти Каталонии», хотя получил письмо от Виктора Голланца, датированное 5 июля 1937 года, что издательство вряд ли опубликует книгу, поскольку она может «повредить борьбе против фашизма». На следующий же день пришло письмо от Роджера Сенхауса из издательства «Мартин Секер и Уорберг» о том, что они заинтересованы в будущей книге, поскольку она «не только вызовет большой интерес, но и будет иметь важное политическое значение». Так начался разрыв с Голланцем, и издателями Оруэлла стали «Секер и Уорберг».

После сильного кровохарканья Оруэлл 15 марта 1938 года был помещен в санаторий «Престон-холл» в Эйлсфорде (близ Мейдстоуна), в Кенте. Подозревали туберкулез, но пришли к выводу, что, по всей вероятности, это бронхоэктаз левого бронха (см. Shelden, pp. 316–319). Он пролежал в больнице все лето, а книга «Памяти Каталонии» вышла малым тиражом в 1500 экземпляров 25 апреля. Хотя она считается теперь одной из лучших книг Оруэлла (и очень важным личным свидетельством о гражданской войне в Испании), даже этот маленький тираж не разошелся ко времени второго издания в 1951 году, уже после смерти Оруэлла. В «Престон-холле» 13 июня 1938 года Оруэлл вступил в Независимую лейбористскую партию, и 24-го была напечатана его статья «Почему я вступил в НЛП» (CW, XI, pp. 167–169). В начале войны он вышел из партии из-за ее пацифистской лини, считая, что «они городят вздор», чем «играют на руку Гитлеру». Себя он характеризовал как безусловно «левого», но как писателю ему лучше «быть свободным от партийных ярлыков» (CW, XII, p. 148). Из больницы он вышел только в конце августа. Ему рекомендовали провести зиму в теплом климате. Они с Эйлин выбрали Марокко (не лучший, кстати, вариант), получив то ли в подарок, то ли в долг £300 от анонимного жертвователя. Оруэлл так и не узнал, что деньги дал романист Л. Г. Майерс, они поступили через посредницу Дороти Плауман (см. CW, XI, p. 452). Впоследствии он был в состоянии отблагодарить щедрого дарителя из гонораров за «Скотный двор», но уже после смерти Майерса. Навестив тяжело больного отца в Саутуолде, Оруэлл с женой 2 сентября отплыл из Тилбери на лайнере «Стратеден».