Ночь напролет я принимаю роды у двух строптивых мантикор. В компании успокоительного и четырех ученичков Синеглазки. Успокоительное я с собой беру для мантикор, а вливаю в ученичков. Эти слабаки, оказывается, в жизни не видели, как мантикора рожает. «О нет, оно там шевелится!», тоже мне.

Чудом каким-то успокоили зверушек и заблевали мне только половину загона. А убирать-то самой. Вольерные, твари этакие, на рассвете сладко дрыхли с перепоя, а подходить к животным после пьянки — смерти подобно.

Отмываться приходится долго, потом нужно пройти по остальным клеткам, проверить, что да как в яслях, подкинуть корма единорогам, растолкать оставшихся ученичков — пусть вместо вольерных мяса для игольчатников нарежут, что ли. А внутри все как-то паскудно насчет Пухлика. Не сказать, чтобы я уж так обрыдаться по нему была готова: на животных ему, скажем, плевать. Но с ним-то дело можно иметь. В отличие от того же Синеглазки. Еще паскуднее мне при мысли о парнишке, которого я не догнала. У которого была такая дивная хижинка в лесах с таким удивительным зверинцем. Само собой, я вчера опять смоталась к той хижинке, после того, как мы сгрузили Пухлика на руки Конфетке. Только вот обмозговать увиденное не успела — ну, а теперь можно подумать как следует. Уборка вольеров кого хочешь настроит на лад мыслительный. Чешу за ушком яприлей, похлопываю по клювам грифонов — и жду утреннего собрания. На котором обычно обсуждаются дела питомника, а теперь будут обсуждаться дела Пухлика. По такой причине маразм в Зеленой Гостиной можно прямо ножом резать: Балбеска готова взорваться, Зануда поддерживает женушку за локоток, я — после бессонной ночи.

Даже Синеглазке, вроде, не по себе. Будь его воля — он бы уполз в угол, шелестеть оттуда вкрадчивым голосочком. Восседать на почетном председательском месте и кидаться распоряжениями — дело Пухлика, как ни крути.

В нашей компании не хватает только Конфетки — чтобы попеременно прожигала взглядами и отравляла сахарными улыбочками.

Беседу начинает Зануда — решительный до посинения.

— Удалось что-нибудь?

Нэйш неопределенно жмет плечами.

— Как сказать… как сказать. Вчера я связался с господином Шеннетским. Обрисовывать ситуацию практически не пришлось: господин министр начал беседу с вопроса о том, что случилось с Лайлом Гроски. Согласие на помощь он дал достаточно быстро, и нужные документы доставили пару часов назад…

— Пару часов?! — вскакивает Балбеска. — То есть, как — пару часов? И ты, скотина ты этакая, ждал до утреннего собрания, хотя у нас каждый час…

Тут у нас намечается пауза, поскольку Зануда принимается утешать женушку. И доказывать, что вот прямо сейчас угрохать Нэйша — идея в чем-то привлекательная, но малость нелогичная.

— Шеннет дал согласие на помощь, — бурчу я себе под нос. — Ты, небось, ему весь питомник заложил в вечное пользование.

— Ты удивишься, Мелони, однако господин министр ничего не говорил… об ответных услугах с нашей стороны. Думаю, смерть Лайла крайне невыгодна ему самому.

— Потому что тогда придется общаться с тобой?

Синеглазка делает уклончивый жест и улыбочкой дает понять — ага, в том числе.

— …проблема не в цене, а в самих сведениях, которые мне доставили от имени господина Шеннетского.

— По поводу женщин папочки? — оживляется Балбеска и начинает сходу блестеть глазами. — Ну, ну, как у него там было на этой ниве? Зазноба в высокой башне, а? Разбитое сердце, великая любовь?

— Как выяснилось, на этой ниве, — с довольно нервной усмешечкой вещает начальство, — достижения Лайла примерно равны…

— Нулю, — фыркаю я себе под нос.

— …моим.

Бздыщ. Из-под стола появляется внушительная стопка папок. Громко ложится на столешницу. Папок — штук двадцать, никак не меньше, все — скучного канцелярского вида.

— Что… что это? — шепчет Зануда, на лице которого еще остается надежда. Вдруг, мол, это всего лишь список детишек местной школы, присланный по ошибке.

Нэйш театральным жестом раскрывает верхнюю папку.

— Миринда Эксвол, портниха из Овингера, сейчас — сорок два года. Имеет среди соседей репутацию вздорной и сварливой особы с тяжелым характером и тяжелой рукой… здесь еще есть описание внешности… С Лайлом Гроски состояла в отношениях в году 297, на протяжении трех месяцев, по утверждениям соседей — расставание было мирным. Инесса Скальти, наставница в пансионе для девиц незнатного происхождения, сейчас сорок семь лет, состояли в отношениях в году 295, шесть месяцев, расставание было мирным, отношения возобновлялись в 296, в 297 и в 298 году — тут дважды… Кайна Кроткая, жрица при храме Травницы, сейчас пятьдесят два года…

— Мамочка моя, — говорит тут Балбеска, созерцая это изобилие. — А я думала — папик в этом смысле недалеко от Десми ушел. Ну, он же женился как-то на моей мамочке.

— То есть, это всё его женщины, — со священным ужасом в глазах говорит этот самый Десми, который хочет абсолютной ясности.

Синеглазка чуть ли не сияет от такой его проницательности.

— Тут даже есть графиня, — говорит он, задумчиво поглаживая папку, — знаете… увлекательное чтение.

— И ты тут пару часов копался в личной жизни моего отца, — клокочет Балбеска. — А меня не позвал, черт бы тебя драл, мне ж тоже интересно!

Зануда тем временем уже осознал масштаб проблемы и задыхается себе потихоньку.

— Но это… это все… нет, постой. Если речь о случайных связях, которые ничего не значат в плане чувств…

— А-а, случайные связи, — с улыбочкой палача говорит Нэйш. — Это господин Шеннет передал отдельным списком.

Шмяк. На стол падает этот самый список, имена и даты в котором уходят в дурную бесконечность. Зануда бледнеет. Я хмуро раздумываю о том, что если подумать о методах Шеннета — все в который раз складывается в огромное «Как?!»

— И извинился за то, что все отследить невозможно, поскольку местами прошло слишком много времени. Пока что я просмотрел мельком папки и отсортировал наиболее… перспективных претенденток на роль дамы сердца Лайла. Получается одиннадцать имен, но…

— И не надейся, — пыхтит Балбеска и радостно сгребает папочки в охапку. — Мы с Десми обскачем всех до единой — если уж речь о том, чтобы найти любовь всей его жизни, то я намерена армию собрать, ясно тебе?!

В глазах у бывшего законника — немая мука: он-то, небось, понимает, на что они подписываются. И насколько все серьезно. И насколько мало шансов вытащить из груды этих «перспективных претенденток» ту, которая таит в себе горячую любовь к Лайлу Гроски.

Боги, да это же Пухлик в конце концов!

В довершение всего в гостиную влетает Конфетка — уже с порога прожигая Нэйша взглядом. Если вдруг хороших новостей нет — наш вроде как глава огребет себе какой-нибудь яд. А я порадуюсь.

 — Насколько я могу понять — чуда не случилось? — интересуется Нэйш, поднимая брови. Конфетка дарит ему вымученно-ядовитую улыбку.  — Нет, золотой мой. Кровь его не согрелась сама по себе. Правда, я нашла состав, который совершенно точно замедляет отравление. Но времени все равно осталось немного: мои противоядия могут лишь отсрочить конец.  — Насколько? — влезает Балбеска. — Ну, то есть, за сколько мы с Десми должны обскакать всю Кайетту, чтобы нарыть толпы женщин, исходящих любовью по папаньке?  — Толпы? — переспрашивает Конфетка с интересом.  — Табуны, гурты, косяки, — Балбеска торжественно машет папками. — У кой-кого была очень насыщенная жизнь. Спроси у Рихарда — он до утра сверял списки и собирал растоптанное самолюбие. Конфетка смотрит на папки загоревшимися глазами. Прищелкивает пальцами.  — Клянусь сердцем Великой Перекрестницы! Мы могли бы попробовать «Медовый язык»! Это одно из дурманных зелий, что заставляет человека бредить. Допрашивать человека под таким зельем получается плохо, но в бреду он сам выдает сокровенное. Свои чувства. Мечты. Самые сладкие воспоминания…  — Ох ты ж, дрянь какая, — выдаем мы с Балбеской на пару. Зануда тоже смотрит на Конфетку с опаской, а потом бормочет, стараясь выглядеть умным:  — Но ведь, насколько я понял, это зелье в нашем случае заведомо бесполезно? Лайл Гроски без сознания, и…  — Он не без сознания, сладенький, он — во сне! — звенит голосом Конфетка. — А «Медовый язык» применяют только на спящих, это зелье сонного бреда! Если Лайл еще может говорить… кто знает, может, он сам выдаст нам, кто — женщина его сердца!  — Или склеит ласты, если зелье не так наложится на яд веретенщика, — справедливо предполагаю я. Но у Конфетки на все ответ найдется.  — Один раз его применяли на том, кого укусил веретенщик. И больной умер. Но только потому, что не оказалось тех, кого он любил бы. Вред от «Медового языка» не так уж велик. Я смогу его приготовить к ночи. Балбеска и Зануда начинают потихоньку сиять. Синеглазка шуршит какими-то бумагами.  — Аманда, — говорит он сладеньким голосочком. — Было бы прекрасно, если бы ты вспомнила об этом зелье до того, как я обратился к господину Шеннетскому. Но поскольку других вариантов противоядия у нас нет…  — Как насчет того, чем пользовался хозяин веретенщика? Синеглазка вопросительно вскидывает брови, все глядят на меня. Небось, ждут лекции в духе «Внемлите и слушайте все». Ни черта они не дождутся.  — В общем, вчера я туда вернулась — осмотреться. На случай, если бы тот тип решил прийти обратно. Да и забрать то, что не успели. Игольчатников, которые охраняли дом, уже не было — разбежались. Поодиночке, не стаей. Уже странно. Остальное было нетронутым — подобрала там пауков, двух птиц, одного детеныша гарпии, двух сизе-черных аспидов, список потом дам. Нашла еще веретенщика — дохлого. Валялся просто в углу, почему умер — непонятно. Только получается, что и он гулял на воле. Размеры те же, вид тот же. Все, кого забрала — великоваты, так что выходит — он вроде как их разводил. Всех. Не представляю, что должно быть в башке, чтобы разводить веретенщиков. Ну, хотя можно спросить у Синеглазки — это как раз его степень чокнутости. Он вон даже не удивлен — водит пальцем по губам и цедит:  — Я думал об этом. Если этот экземпляр — не единичный… у него должно быть противоядие. В любом случае, нам пришлось бы заняться его поисками, поэтому, Мел… Я вроде как должна быть по уши польщенной: Синеглазка снизошел и вспомнил, что я не люблю полную форму своего имени! Спасибочки, ага. С радостью ломанусь теперь по лесам — выискивать след идиота, который разводит ложных василисков. Две родившие мантикоры и куча перепившихся вольерных — не в счет. Ох, и должен мне будет Пухлик, когда проснется! Вроде как, вариантов прибавилось против вчерашнего. Балбеска готовится нестись по следам женщин своего папашки. И жениха прихватит. Конфетка будет варить очередную отраву, от которой Гроски не доживет до заката. Я — выискиваю разводчика веретенщика…  — Что будешь делать ты, медовый? — интересуется Конфетка, которая вдруг осознала, что кто-то остался без дела. — Пойдешь с Кани добывать любовь для Лайла?  — Ага, с его рожей! — подхватывается Балбеска. — Мне надобно, чтобы они на папочку пускали слюни, а не на кого другого! Нэйш выдает обычную улыбочку. И вещает прочувственно:  — Я остаюсь управлять питомником. Проводить встречи. Вести обучение. И ждать чуда — кажется, кроме меня этим некому заниматься. Балбеска хихикает. Зануда, кажется, вот-вот покрутит пальцем у виска — ну да, как же, у Синеглазки прямо поперек лба написано: «Истово верую в чудеса». Правда, судя по его взгляду, на роль чуда скоропостижно назначена Конфетка.