И разве может брат оставаться в стороне, когда другой собрался куда-то там в небытие?

— Я дарую тебе бессмертие, — прошептал я, чувствуя затихающие толчки чужого ихора под своими пальцами. — Я дарую тебе бессмертие как Владыка. Вставай, сын Эреба и Нюкты, брат Владыки подземного мира. Нектар, Гестия!

В жизни никому не даровал бессмертия. Слышал только: то Зевс кого-нибудь из любовниц притащит в вечную жизнь, то Афродита — кого-то из любовников, то Аполлон — с теми же мотивами…

А как это делается — вот и не представлял.

И можно ли вернуть этим чудовище, которое истребило собственную сущность — тоже.

Может даже — нельзя. Вон, Персефона собрала нектар из черепков, которые Мом не добил — протягивает Гестии, а Гестия пытается влить в равнодушные, бледные губы Таната — и не получается, нектар проливается мимо них.

И тает вместе с клинком на полу железная нить — там, на Олимпе.

И голоса Прях невесть откуда сипло каркают в уши: «Нет уж, нет уж! Рожден с предназначением, а у чудовищ ведь только оно и есть. Так что — до нового бога смерти…»

У него есть не только предназначение, — швырнул я в ответ в серый дом. Еще есть Гестия. И брат. Братья. Белокрылый же еще этот…

А если уж так нужно предназначение…

Я взмахнул рукой наобум — все равно оружия не было в доме, так уж что угодно… факел? Пусть будет факел.

Ладонь бога смерти намертво стиснула теплое дерево. Сжала — будто рукоять любимого клинка.

— Зажги факел, Гестия, — тихо велел я. Сестра всхлипнула — и расцветила факел оранжевым огоньком.

— Я даю тебе удел — светить факелом для теней смертных, которые выйдут из мертвых тел, — шепнул тогда я и на всякий случай воззвал к миру. Кто там знает, к какому — а вдруг откликнется хоть кто-то. — Вставай, новый бог смерти!

Вопль налетел неожиданно. Резанул по ушам… нет, внутри головы. Перепуганный женский… из-за спины, что ли? Да нет, несколько голосов, голоса разные… Будто кто-то умер, кричали. Отчаянно, хрипло, с ненавистью…

— Что ты сделал, Кронид, что сделал?!

И звук, страшный звук трещащего свитка…

— Что… ты сделал, Кронид? — спросил Танат.

Вздохнул, с трудом, но все же. Гестия помогла ему подняться, что-то успокаивающе лепетала, прижималась к плечу.

Убийца же смотрел на меня — и только.

Пронзительным взглядом — будто вся острота сломанного клинка в глаза вылилась.

— Факел тебе подарил, — буркнул я. Подумал — надо бы подняться с колен, что ли. Не по-владычески. А, плевать. — Гестию спроси — как с ним обращаться.

— Он… будет как светильник для теней, — прошептала Гестия, обнимая своего… мужа, что ли? И когда успели, вот еще новости — где ж они Владыку нашли на обряд? — Тени будут выходить из тел и видеть этот огонь, и он будет утешать их в отчаянии… будет греть…

Танат перевел взгляд на факел в руке. Потом вновь на меня. Казалось — сейчас новый бог смерти поинтересуется: я, случаем, не идиот? Спасибо, ведро не всучил. Или, например, лопату.

Это еще нужно выяснить, кто из нас идиот, — ответил я взглядом. Я, например, не ломаю свои мечи. Хотя да, я же не мечник — ну, значит, стрелы и луки не ломаю. И вообще, скажи спасибо, что я тебе другое имя не дал. Обозвал бы… Макарием каким-нибудь. Богом блаженной смерти, к примеру.

— Что ты сделал, Кронид? — повторил Танат тихо, настойчиво. Пришло — будто отголосок оттуда, с Олимпа, где в сером доме сотряслись стены и содрогнулась древняя пряжа…

— Переписал, — прошептал я, вдруг обретая ответ. Легко — будто все время его знал.

— Как ты смог? — прозвучал второй тихий вопрос.

— Потому что меня тоже… Потому что моей судьбы нет у Мойр. После Стикса стираются Судьбы: он пережигает любые нити.

А те, у кого переписаны судьбы, опасны. Опаснее них — только те, чьи судьбы исчезли вовсе.

Потому что дай им только волю — и они будут менять и другие судьбы. Переписывать.

Словно зараза какая — коснись, и перекинется.

— Что дало тебе такое умение? — третий вопрос. Будто свет факела, озаряющего зыбкий путь во тьме. Быстро он осваивается с новой работой, этот подземный…

Потому что я ведь знаю — она не просто так со мной говорила. Не просто так выбрала любимчиком. Может, именно за это — за умение писать чужие судьбы…

Только вот что она подумает теперь — когда я не пишу, а переписываю?!

— Опасаюсь, — вздохнул в памяти голос Стикс, — что ты разгневал что-то, что страшнее.

Я покривился и открыл рот, чтобы ответить. Не знаю, что — может, просто хотел сказать новоявленному братцу, чтобы не лез с вопросами.

Хлопнула дверь.

— Ну, царица моя, — вздохнул голос Ареса, — кажется, здесь мы все упустили. Вот ведь Хаос — я всякое мог про отца представить, но такого…

А, ну да. Та еще картина для бога войны в изгнании: хижина огородника во всей красе. На полу — потеки крови вперемешку с серебром, валяется изломанный меч смерти — уже почти истаял. Гестия прижалась к богу смерти, обхватила сзади и под спину поддерживает. Бог смерти таращится на факел, который невозмутимо пылает в его руке. Владычица подземного мира застыла полунагая, волосы растрепались, в руке — еще один черепок, из него нектар капает. А клятвопреступник и свергнутый царь расселся рядом с Танатом на полу, трогает царапину на шее и подниматься, вроде бы, не собирается.

— Много ты знаешь, Арес, — решительно отрезала Афина, шагая внутрь дома следом. — Для него-то как раз такое нормально. Ну, что скажешь, Аид-невидимка?

Мудрая наверняка ждала мудрых вопросов. И получила самый мудрый из всего, на что я мог сподобиться.

— У вас что — всё настолько худо?!

====== Монодия. Зевс ======

Началось не так.

Губы шевелятся — во снах, в видениях, в призрачной яви.

И строки двух невидимых свитков ложатся — одна поверх другой.

Не было: юноша стоит против отца, в руке — натянутый лук, рядом коза рога наставила — у-у-у, забодаю! Не было.

Было: великая война, плачущее огненными каплями небо, скалы, сотрясающие воздух, и величественная фигура — щедро сеет из горстей молнии…

Не было: одинокая фигура лучника, перед ней — распростёршаяся косматая туша, вокруг — стон, вздох, гром — «Повелевай, Владыка!»

Было: кипит море, и чёрная копоть покрывает небо, и только ясная фигура в небесах не тускнеет, и молнии хлыстами ложатся вокруг неё.

Не было! Было. Не было! Было.

Вечный мотив сердца — никогда не умолкает, никогда не прерывается. Ложатся друг на друга свитки. Правда становится ложью. Ложь — правдой. Лживых строчек столько — наверное, из них озеро можно слить. Из чёрных значков, рисунков, фигурок. Слить, а потом сесть на берегу, вглядеться в холодную, тёмную воду. И кричать в лицо того, кто появится там:

— Нет, это не ты! Это я!

До хрипа, до срыва горла, до истошного стука сердца — «Не было! Не было! Не было!» До откуда-то взявшейся на щеках соли.

— Да, это я! Мне суждено было возмужать на Крите! Освободить детей из утробы Крона! Жениться на Гере! Править на Олимпе! Стать Владыкой Владык. Мне, не тебе! Слышишь?! Я знаю это! Я всегда знал это! Всё неправильно началось! И я всё исправлю, и рано или поздно…

Хочется захлёбываться словами, и до боли вглядываться в чёрные воды там, во сне. Ждать, что там появится его отражение — неповторимого стратега и дальновидца, Кроноборца, Громовержца, Милосердного и Мудрого…

И видеть там одно и то же лицо.

Неповторимого стратега и дальновидца. Царя из царей. Справедливого, величественного, грозного и сияющего…

Старшего брата. Трижды проклятого вора.

— Да сколько ж можно! Опять… молот, значит, опять у меня украл!

— Ох! Да когда же это кончится…

— А я что? А я ничего! И вообще, кто там знает — куда ты свой молот положил и у кого забыл…

Афродита, слушая перебранку муженька с Гермесом усмехается — ласково, призывно. Почему бы царю царей и не посетить скромное ложе Киприды?

А почему бы и не посетить, — думает Зевс, даря невестке лёгкую благосклонную улыбку. Попозже. После совета — если, конечно, это сборище можно так назвать.