Я видел, как они испытывали оружие — в скалистых преддвериях того же Парнаса. Уран-Небо хмурился и подтекал дождем, ветры затеяли перебранку в деревьях, а трое Кронидов…

— Знаешь, как меня теперь называют? — весело спросил брат, когда удар чудесного оружия в пыль раздробил осколок скалы размером со среднего великана. — Ареем — Воинственным. И еще — Поражающим Громом.

Гром при ударе трезубца и правда грянул — раскатился, бахнул по ушам.

От удара двузубого копья вывернулись деревья и почва сотряслась под ногами.

— Знаешь, как называют меня? — спросил Посейдон, который казался отлитым из мокрого камня. — Колеблющим Землю, ха!

Потом нахмурился, засопел. Подошел, предложил по-братски.

— Слушай, хочешь — мы тебе у Циклопов что-нибудь попросим? Чтобы получше лука. А то кто там знает — может, война начнётся, а ты как есть…

Зевс вскинулся, глянул на брата с предупреждением. Какое, мол, попросим. Что — попросим, когда у него уже лук Урана?!

Я хлопнул Посейдона по плечу.

— Не стоит. Оружие может быть одно. Знаешь, как меня называют? Аид Тихий.

— А ты предпочел бы другое? — прорвался сквозь хохот Посейдона и ветер тихий вопрос Зевса.

Я улыбнулся. Кивнул.

— Я предпочел бы — Аид Невидимка.

====== Сказание 3. 2. О союзниках-женщинах и умении лгать ======

— Я ждала тебя…

— Я пришёл.

— Я ждала тебя, о Литос…

Шепот накатывает приливной волной. Делает алыми щёки. Стыдливость и скромность тонут в каплях коротких поцелуев, боязливо проглядывают, поднимают голову, бросают осторожные взгляды — будто дичь на охотника. Движения дичи пугливы, неловки, трепетны, скованны: что сделать? снять пеплос? Или нет, ответить на поцелуй? Или вот еще плечо оголить, или обнять его, или, или…

Движения охотника — плавны, уверенны: дичь от него не уйдет.

Охотник заставляет добычу повернуться, касается высокой прически под черепаховым гребнем, шепчет:

— Почему боишься?

— Ты первый у меня… я знаю — как должно быть, но не знаю, что делать.

— Это знаю я.

Не так много у меня было тех, кто учил этому знанию. Но Левка — пропавшая, не вернувшаяся, ушедшая Левка — она была, и та нимфочка… как ее, с черными волосами, пахнущими свежестью и сладостью — тоже была, еще почему-то обижалась, когда я сказал, что меня не тянет к ней вернуться. И несколько одиноких вдов, приветивших в своем доме Странника — и они тоже были, а учусь я быстро.

Нам с тобой хватит на двоих, Разумная.

— Мы поступим разумно, — шепчу я, и Метида успокаивается в моих руках, обмякает, отдается неизбежному, отбрасывает стеснение. Нимфы смеются, так, Разумная? Смеются и называют Покровительницей Дев — за то, что ты, зрелая богиня, дочь титанов, не завела мужа, не завела даже любовника… не знала мужчины.

Пусть подавятся своим смехом, а мы поступим разумно.

Волосы выскальзывают из высокой прически, медленно распускаются, развиваются, окутывают пока еще не обнаженные плечи, в свете факелов начинают отливать красным деревом, а тело — словно искупалось в волнах заката… два тела.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? — шепчет Разумная, когда мои руки начинают высвобождать ее от одежд — словно очищая диковинный плод, подбираясь к его мякоти. — Страсти. Влюбленности. Любви. Ты видел Афродиту, рожденную из пены? Её стихия туманит разум, забирает, растворяет его в себе. Проклятое чувство, которое оглушает настолько, что становится невозможно думать. Которое противостоит разуму.

— Я видел, — шепчу я, рассыпая поцелуи по ее коже.

Она теперь гостит то у Зевса, то у Посейдона — оба хотят на ней жениться, не знаю, кого Киприда выберет. Наверное, ждет, когда на Олимпе появится царь, чтобы припасть уже к его коленям. Основательно так припасть, навеки. Подарить бездонную, ласковую, небесную синеву глаз, и золотистость волос, похожих на подсвеченные солнцем облака, наградить рассветным румянцем, поцелуями губ, горящих ярче заката…

— Я видел, — шепчу я и касаюсь Метиды словно лука, который вот-вот выгнется под моими руками. — Я видел, я устоял.

Не знаю, чьей женой она станет, Афродита. Зевса или Посейдона. Или кого-то из титанов — Эпиметей с нее глаз не спускал… Моей женой ей не бывать. Из-за того, что ее стихия туманит разум.

А мне предстоит очень много думать, когда я стану царем.

— Я не буду будить в тебе страсть, Метида, — шепчу я. — Не стану будить влюбленность.

Не страшись, я дам только то, чего ты хотела. Ласка будет не настолько горяча, чтобы ты вспыхнула. Наслаждение — не таким глубоким, чтобы ты утонула. Останется только благодарность к тому, который принял твое приглашение через столько лет — но с этим тебе придется разбираться уже самой.

— Мне прийти еще? — спросил я наутро.

Она торопливо подбирала волосы с плеч и уже опять была серьезной. «Кислая» — наименовала ее та черноволосая нимфочка, как ее. «Яблоки вкуснее с кислинкой, — сказал я ей тогда. — И червей в них меньше, сладкая моя».

— Не нужно. Иначе я могу воспылать страстью. Или влюбиться. Или… еще что-нибудь. Теперь ты возьмешь от меня оружие в дар, Литос?

Я пожал плечами. Набросил хитон, поманил лук со столика, куда бережно пристроил его вечером.

— У меня есть оружие. Какая-то мудрая богиня… я не помню, какая… сказала как-то, что оружие может быть — одно.

— Смотря что ты считаешь оружием, — пробормотала задумчиво. — Хорошо. Приходи, когда нужен будет совет. Или дар. Приходи, за моей благодарностью, Литос, потому что я не хочу быть тебе должна за эту ночь.

— Приду, — сказал я, помедлив.

Она завернулась в одежды. Прислушалась к чему-то в самой себе. Тихо улыбнулась.

— Помнишь, ты сказал мне, что придешь, когда станешь царем?

— Помню, — сказал я, стоя на пороге ее дворца. — Ты поняла верно.

Я пришёл не так скоро — через двенадцать лет. Когда Менетий, Титий и Эрифальт всё-таки договорились и все-таки собрали войска.

Когда братья решили устроить первый бой — боги против титанов. На каком-то неизвестном поле, поросшем полынью.

— Мне нужно время, — сказал я.

Метида кивнула. Указала мне на резную деревянную скамью под пышно цветущей яблоней — во дворец звать не стала (слуги, да и вообще…). Сказала тихо:

— Подожди. Схожу за моим даром.

И отправилась во дворец, оставив меня наслаждаться теплым вечерком и яблоневым запахом.

И копьем, которое просвистело у меня возле уха.

Легкое такое, но если с такой силой попасть в глаз — из затылка, пожалуй, на локоть выйдет. Спасибо еще — мимо пролетело, усвистело куда-то в яблоневый цвет.

— Почти попала, — сказал я, щурясь в густые кусты шагов за десять от меня.

— Хотела бы — попала бы, — спокойно отозвалась девчонка и неторопливо себя мне явила.

Не совсем девчонка — девушка уже почти.

Черные волосы кудрявятся, одна прядь так вообще непокорная — лезет на нос, хоть что хочешь с ней сделай. Серые глаза острее копья — пристальный взгляд вот-вот на себя нанижет.

Светлый пеплос перехвачен голубым поясом, лежит аккуратно, складка к складке, будто это диво не из кустов вылезло, а только что оделось.

— Ты Литос? Старший из трех братьев, сын Крона и Реи?

— Да. Как зовут тебя?

— Афина, дочь Метиды.

— Только Метиды?

Девочка усмехнулась. Прищур стал совсем взрослым, а во взгляде вдруг проскользнула лукавинка.

— Разве ты не слушаешь песен аэдов, о Литос? Метида Разумная презирает мужчин. Она считает их недостаточно мудрыми для себя. Поэтому когда она решила, что нужно подарить миру Мудрость, — тут она небрежно ткнула себя пальцем в грудь, — она родила ее сама. Не прибегая, так сказать.

— Да ты что? — усомнился я, почесывая подбородок. — Так уж и без всего?

— Так ведь это же Метида Разумная, — поведали мне, как несмышленному младенцу, — она на то и Разумная, чтобы придумать, как обойтись…

— И как же обошлась?

— Аэды поют, — непоколебимо начало мудрое дитя, обрывая яблоневый цвет, — что Метиду Разумную как-то преследовал какой-то божок. Или смертный, или лапиф — не столь важно… Он был яростным воином и возжелал ее. И тогда, поняв, что ей не скрыться от него, она притворилась, что согласна разделить с ним ложе. Убаюкала его ласковыми словами, потом превратилась в львицу и…