— Действительно, — согласился Эмбервинг и чуть-чуть покраснел. — Но рассказ о вероломных эльфийских девах меня впечатлил.
— Да, действительно, — согласился менестрель. — Но я их понимаю.
— Кого? — удивился Дракон.
— Эльфийских дев, — объяснил Голденхарт, серьёзно наморщив лоб. — Взглянул я на их мир и на них самих… Эльфийским девам там просто было скучно, вот и всё. Уж слишком эльфы… такие.
— Какие?
— Не знаю. Но я бы оттуда тоже сбежал, — твёрдо объявил Голденхарт.
— А от меня? — невольно вырвалось у Дракона.
Юноша покраснел и ничего не ответил. Дракону ответ и не требовался, он его сам прекрасно знал.
========== 28. Сапфир и золото. День, полный чар и открытий ==========
Пожалуй, после визита в мир эльфов самочувствие менестреля улучшилось. Дракон приглядывал за ним в оба глаза, подмечая малейшие изменения. Сонливость Голденхарта пропала, он как будто даже похорошел, хотя уж дальше хорошеть некуда было: Дракон от него и так был без ума! Или эльфийский цветок напитался волшебством, пока они гостили у Алистера, или сам король эльфов потихоньку наложил ещё какие-то чары, не иначе.
Золотой завиток на груди юноши менялся с каждым днём. Поначалу был всего один маленький хвостик, закрученный, как побег молодого папоротника. Пото́м появились другие. Голденхарта это нисколько не беспокоило, он подолгу стоял перед зеркалом, разглядывая разрастающийся узор, и сообщал Дракону:
— Ещё три завитушки слева появились.
Или:
— Второй справа завиток развернулся.
Или:
— А как думаешь, собственно цветок тоже появится? Если эти завитки — побеги и листики, то и бутон должен непременно появиться, верно?
Дракон обычно отвечал односложно:
— Гм… да…
За изменениями в узорах он следил ещё пристальнее самого́ юноши! Он несколько успокоился, поняв, что жизни менестреля ничто не угрожает, но его всё ещё тревожили полушутливые намёки Алистера, что эти узоры могли быть признаком воплощения истинного предназначения цветка.
«Как драконы появляются на свет?» — спросил у Дракона однажды менестрель, а он не смог ответить. В Драконьей книге ничего не нашлось, а сам Эмбервинг не помнил. Может, он был слишком стар и забыл? Или так и должно быть — чтобы драконы забывали, откуда взялись? Если бы остался хоть кто-то ещё… Хёггель — не в счёт, но ведь откуда-то и он взялся?
Алистер ломал голову над тем же, как оказалось.
— Откуда берутся драконы? — задумчиво проговорил он, безучастно глядя на празднующих эльфов. — Если бы я знал это, то, вероятно, смог бы понять, что к чему. Возможно, эльфийская и драконья магия схлестнулись и готовы произвести на свет какое-то иное волшебство. Быть может, даже величественнее уже сущего? Талиесин!
— Да, отец? — тут же отозвался Талиесин. Он околачивался поблизости и ждал, когда отец его позовёт.
— Открой портал в Серую Башню. Мне нужно поговорить с Эмбервингом, — распорядился Алистер.
— Я позову его…
— Нет. Я сам туда приду. Мне хочется взглянуть…
— Но, отец, королю эльфов запрещено покидать его королевство! — воскликнул Талиесин.
— А вот интересно, кто посмеет мне запрещать? — с улыбкой осведомился Алистер. — Или ты почему-то не хочешь, чтобы я туда приходил? Хочешь, чтобы свидания с ними были исключительно твоей привилегией?
Талиесин смутился. Алистер засмеялся, обнял сына за плечи:
— Ничего, Талиесин. Первая любовь редко бывает разделённой. Придёт время, и ты забудешь об этом.
— Никогда, — едва слышно прошептал Талиесин.
Король эльфов скрыл улыбку:
— Как бы то ни было, сын мой, в Серую Башню мы отправимся вместе.
Талиесин вздохнул.
Портал открылся прямо в трапезную Дракона. Менестрель, взобравшись на скамью с ногами и приняв немыслимую позу, наигрывал на лютне, вполголоса бормоча ещё окончательно не сложившуюся балладу. Эмбервинг развалился на стуле, лениво двигая по столу полупустой кубок.
— Полечу, — в который раз сказал он, — гляну на горы.
В это время пространство в центре трапезной разверзлось, и из образовавшейся прорехи шагнул в башню король Алистер, а следом и Талиесин.
— Приветствую! — патетическим тоном начал король эльфов.
— Быть может, вежливости ради, — прервал его недовольный Дракон, — стоило появиться по ту сторону двери?
Алистер рассмеялся:
— Мы помешали чему-то?
— Да, — сделав вид, что не заметил намёка, ответил Эмбервинг, — я как раз собирался улетать. Ты по делу или так?
— Пожалуй, по делу, — согласился король эльфов, — но запросто могу подождать твоего возвращения.
Эмбервинг поджал губы и задумался. Оставлять менестреля одного с эльфами? Голденхарт, кажется, догадался о его мыслях и отложил лютню:
— Мы скоротаем время за кубком вина. Лети.
Дракон предупредительно взглянул на короля эльфов и вышел из башни.
Голденхарт поспешно встал:
— Я вас покину ненадолго. Мне нужно… кое-что сделать.
Эльфам незачем было знать, что́ происходит с ним, когда Дракон улетает. Но то ли Эмбервинг слишком стремительно улетел, желая поскорее вернуться, то ли эльфийский камень теперь реагировал быстрее… Голденхарт сделал шаг к лестнице и грохнулся оземь, корчась в судорогах.
Алистер опешил. Талиесин кинулся к юноше с диким воплем:
— Голденхарт!
Тот не реагировал: боль была настолько сильна, что лишила его слуха и голоса.
Неизвестно, как Дракон это почуял. Отлететь он далеко ещё не успел, но вдруг кувырнулся в воздухе, теряя равновесие, и камнем упал на луг позади башни. «Голденхарт!» — каким-то невероятным образом понял он и, вскочив на ноги, вихрем понёсся к башне. Янтарное сияние, ещё не успевшее схлынуть, летело следом, выжигая осенние травы.
Дракон влетел в башню, увидел распростёртого на полу юношу, которого тормошил за плечо перепуганный насмерть Талиесин. Алистер стоял там, где появился, и задумчиво ковырял пальцем нижнюю губу. Появлению Дракона он ничуть не удивился, промолвил только:
— А знаешь, эти чары будут посильнее моих.
Эмбервинг его не слушал. Он подлетел к юноше, оттолкнул Талиесина, рявкнув: «Не смей его трогать!» — и, взяв менестреля на руки, отнёс его на чердак. Судороги юноши он чувствовал всем телом и откуда-то знал, что их вызывало. Он свалился на кровать, сжимая юношу в объятьях, и воскликнул:
— Почему ты мне не сказал, Голденхарт!
Голденхарт к этому моменту несколько опомнился. Он уже понял, что Дракон почему-то вернулся, что боль растворяется в тепле его сильных рук… и что Эмбер знает.
— Прости, — тихо сказал он, — не хотел тебя волновать.
— Голденхарт, — с укором промолвил Дракон.
Юноша неловко засмеялся. Эмбервинг тяжко вздохнул, поднялся, осторожно перекладывая голову Голденхарта на подушку:
— Отдыхай. А я покуда разделаюсь с незваными гостями.
Он пошёл вниз с твёрдым намерением выпроводить Алистера и Талиесина. Эльфы уже расположились за столом и, кажется, уходить не собирались. Дракон взглянул на них совсем уж хмуро.
— Эмбервинг, — спросил Алистер, нисколько не смущаясь, — ты ведь не думаешь, что это мои чары?
— Чьи же ещё? — буркнул Эмбервинг сердито.
— Твои собственные, — категорично сказал король эльфов и слегка нахмурился.
— Ты спятил? — хохотнул Дракон. — Ты всерьёз полагаешь, что я мог бы причинить боль Голденхарту?!
— Нет, их суть не этом, — возразил Алистер. — Ты настолько боишься разлучиться с ним, что невольно наложил на него связующие чары. А цветок лишь усилил их действие.
— Нет, я… — растерялся Эмбервинг и, покачнувшись, ухватился рукой за край стола.
— Его смерть стала для тебя таким потрясением, что ты наложил их, даже не осознавая, что их накладываешь, — предположил Алистер, сощурившись. — Эти чары настолько сильны, что, кажется, снять их совершенно невозможно. Подумать только, насколько крепка любовь драконов!
