– Игорь, – позвала я его, – ну-ка вылезай оттуда!

Над подлокотником дивана показалось его расплывшееся в победной улыбке лицо.

– Ага! – почти пропел он. – Меня и не видно, и не слышно, а ты все равно знаешь, что я там!

Так и пришлось мне доложить Танюше в пятницу, когда они с Анатолием за Игорьком приехали, что его фантазии на твердой логике базируются, сбить его с которой мне не удалось. А как по мне, так и незачем – обычное здоровое детское воображение, которое в учебе, например, ему только поможет.

Но родители его, как выяснилось, рассудили иначе. Все выходные, наверно, с ним разговаривали, а Анатолий и навыки свои психологические, небось, использовал – но только с тех пор перестал Игорек и мне про своего Буку рассказывать, и на картинках его рисовать. А вот вечерами, когда он ложился спать, я частенько под его дверью слышала, что он тихонько с кем-то разговаривает. И если я заглядывала к нему, чтобы спросить, не хочется ли ему чего-нибудь, он делал вид, что уже заснул.

Я снова попробовала поговорить с Таней – в самом деле, он же теперь в одиночестве целую компанию друзей себе вообразит! – но она твердо стояла на своем.

– Мама, я тебя просто не понимаю, честное слово! – бросила, наконец, в сердцах она. – Ведь ты же сама столько раз мне говорила, что нечего в жизни на всякую ерунду отвлекаться!

– Так то в жизни, – резонно возразила ей я. – Вот начнет учиться – тогда понятное дело. А сейчас пусть себе фантазирует на здоровье – что в этом плохого, особенно, если у него и детали хорошо продуманы?

– Мама, – вздохнув, терпеливо продолжила она, – когда у ребенка появляются такие воображаемые друзья – это очень плохой признак. Это не я так думаю, это Анатолий говорит – а ему в таких делах можно верить. Это – его работа, в конце концов.

– Так, может, его нужно к доктору повести? – испугалась я.

– Да к какому доктору?! – схватилась она за голову. – Ты себе представляешь, как ему врежется в память то, из-за чего его к врачу повели? А там еще, не дай Бог, на учет какой-нибудь его поставят, и что потом – всю жизнь на регулярные осмотры являться?

– А что же делать? – растерялась я.

– Ничего! – отрезала она. – В садик ему нужно идти – ему общения не хватает. А пока просто не обращать внимания – рано или поздно потеряет он интерес к этому Буке! – закончила она с такой яростью в голосе, что я окончательно покой потеряла.

Но нужно признать, что в конечном итоге она оказалась права. В наших разговорах Игорек злополучного Буку больше не упоминал, а если он и беседовал с ним перед сном, то так тихонько, что я с тех пор ни разу и не слышала. А вскоре и весна пришла, и мы стали все дольше находиться на улице, а там уж нам всегда находилось, о чем поговорить – из того, что мы видели и слышали.

За весной, как и положено, пришло лето, и родители снова повезли Игорька к морю, и оставшиеся после этого до садика три недели он только и рассказывал мне о всяких подводных чудесах – родители маску ему купили.

А в сентябре он пошел в садик – в тот самый, к Свете, и с Даринкой, конечно – и кончился в нашей с Сергеем Ивановичем жизни период тесного и близкого с ним общения – теснее и ближе не придумаешь. Нет-нет, они все втроем к нам, конечно, еще приезжали – и на праздники, и на дни рождения, и новогоднюю неделю Игорек у нас проводил, а летом так и целый месяц, когда садик закрывался. Но он все больше говорил о каких-то своих новых, нам вовсе неведомых, друзьях – сначала из садика, потом из школы. А лет после десяти он уже не хотел у нас подолгу оставаться – скучно ему стало, у нас ведь ни детей вокруг нет, ни животных никогда не было, у Сергея Ивановича аллергия на шерсть животных еще в молодости обнаружилась.

Я знаю, что Тане с ним тоже непросто потом было – она сама никогда, конечно, не жаловалась, а на все мои расспросы только отмахивалась: «Переходной возраст, мама, перебесится!», но я-то все видела. И начала я задумываться – как раз, Мариночка, о тех отношениях между поколениями, о которых ты просила меня поделиться.

Много говорят о проблеме отцов и детей – о том, что вечная она, неизбежная, о том, что дети отличаются от родителей и должны по-своему свою жизнь строить, продвигая ее с каждым поколением вперед. Но ведь проблема эта только человеческая – значит, люди ее сами себе и создали и так в ее неотвратимость поверили, что упорно передают ее своим потомкам.

Когда Танюша маленькая была, некогда мне было над этим размышлять. Жизнь у нас тогда была непростая, и нам с Сергеем Ивановичем, как, наверно, и всем молодым родителям, казалось, что самое главное – сделать так, чтобы ей жилось и проще, и легче. А выходит, что времени у нас не хватило как раз на самое важное. На то, чтобы присмотреться и прислушаться, что за человек у нас растет и чем же он от нас отличается – может, и в лучшую сторону, перенять можно бы было, незаметно. А там, глядишь, мы бы чуть посторонились, и нашлось бы ей место рядом с нами – не пришлось бы свое в жизни искать да от нас отгораживаться.

С Игорьком мы с Сергеем Ивановичем это уже поняли, но ведь в его жизни родители на первом месте должны быть, и с нашей стороны нехорошо было бы пытаться его занять. А Танюша, на мой пример в детстве насмотревшись, тоже решила сама свой родительский крест нести – так я и не смогла ей помочь. То ли обременять она меня не хотела, то ли не доверяла моим суждениям – только одно все время и твердила: «Мама, ты не понимаешь, он совсем другой!».

Одним словом, Мариночка, получается, что ничего я не могу тебе сказать, кроме того, что уже давно до меня сказано – если бы молодость знала, если бы старость могла. Но, с другой стороны, это ты хорошо с этой книжкой придумала – может, попадется она в руки каким-то молодым родителям, и начнут они растить не детей, а людей, и будут дружить с ними, и не останутся потом совсем одни…

Глава 5. Профессиональная непредвзятость Светы

Двойственная природа исполинов, заметная внимательному глазу уже с самого их рождения, начинает особо ярко проявляться с момента их выхода из круга семьи и вступления в общество других, человеческих младенцев. Тому способствует целый ряд причин. Во-первых, следует признать тот факт, что исполины действительно наделены большими, по сравнению с обычными детьми, способностями. Во-вторых, человеческая часть их семьи активно приветствует проявление этих способностей и всячески способствует их развитию, неустанно укрепляя в исполинах осознание их исключительности. В-третьих, за пределами семейного круга исполины лишаются сдерживающего, хотя и заметно ослабевающего на земле, влияния со стороны их небесного родителя.

Нетрудно догадаться, что даже на первоначальном этапе овладения наукой общения с другими людьми исполины с самых первых шагов демонстрируют чувство превосходства над сверстниками, проистекающее из их правящей роли в семье, вызывающее настороженность, если не неприязнь, к ним и, следовательно, углубляющее пропасть между ними и их человеческим окружением. Таким образом, их отрыв от общества происходит не в результате глубинного осмысления несовершенства последнего, а спонтанно, по принципу изначального неприятия чужеродной среды.

Человеческие корни, однако, заставляют исполинов направить свои помыслы не на дальнейшее развитие своей личности, а на объединение усилий в целях расширения сферы своего влияния – в частности, на ангелов, в которых они интуитивно чувствуют менее поддающийся объект воздействия, что лишь подстегивает их стремление к доминированию.

(Из отчета ангела-наблюдателя)

***

Марина, я тебе уже сказала, но на всякий случай еще раз предупреждаю: ты можешь пользоваться моими записями для своей книжки только в том случае, если предварительно посоветуешься со мной, где ее публиковать. Не хотелось бы, чтобы ты опять к каким-нибудь аферистам попала – сколько бы лет ни прошло, кое-какие связи в редакциях у меня еще остались. Я, конечно, понимаю, что ты у нас известный борец за справедливость, но хватит с нас уже аварий.