21.6.40
Ничего нового. Из вчерашних газет я узнал, что Чиаппе[135], скорее всего под давлением немцев, избран главой парижского муниципалитета. Вот вам и Гитлер – друг рабочего класса, враг плутократии, и так далее.
Вчера же – первая тренировка нашего взвода волонтеров. Людьми остается только восхищаться, всего трое-четверо из общего числа (примерно шестидесяти) не прошли в свое время солдатскую службу. На нескольких офицеров, пришедших туда, мне кажется, просто повеселиться, они произвели сильное впечатление.
22.6.40
По-прежнему ничего существенно нового об условиях мира между Германией и Францией. Пишут, что они «настолько сложны», что требуют длительного обсуждения. По-моему, остается лишь предположить, что все эти разговоры сводятся к тому, что немцы, с одной стороны, и Петен и Кº. с другой, стараются сварганить какую-нибудь схему, по которой в колониях будет поставлено французское командование, а флот принужден к капитуляции. На деле Гитлер лишен возможности оказывать какое-либо влияние на все это иначе как через французские власти…
Мне кажется, мы чересчур поспешили, решив, что Гитлер уже сейчас вторгнется в Англию, на самом деле все мы настолько этого ожидали, что уже из одного этого можно заключить, что ничего подобного не случится… На его месте я прошагал бы через Испанию, захватил Гибралтар, затем очистил Северную Африку и Египет. Если бы у англичан были подвижные части численностью, скажем, в четверть миллиона солдат, самым разумным было бы перебросить их во Французское Марокко, затем внезапным ударом захватить Испанское Марокко и водрузить там республиканский флаг. После чего, не прилагая особых усилий, разобраться таким же образом с другими испанскими колониями. Увы, надежды на подобное развитие событий нет никакой.
Коммунисты явно возвращаются на антинацистские позиции. Нынче утром я подобрал листовку, клеймящую клику Петена, «предавшую» Францию, хотя всего неделю или две назад те же самые люди почти не скрывали своих прогерманских симпатий.
24.6.40
Немецкие условия перемирия – почти такие, как ожидалось. Что любопытно, так это, насколько стремительно разрушаются традиционные понятия верности и чести. Петен, что уже само по себе довольно смешно, объявляется автором призыва (прозвучавшего под Верденом) «il ne passeron pas»[136], по-прежнему считающегося антифашистским. Двадцать лет назад любого француза, подписавшего подобное соглашение о перемирии, сочли бы либо крайним леваком, либо крайним пацифистом, и даже тогда на их счет возникли бы некоторые опасения. Теперь же люди, буквально перебегающие в самый разгар войны на другую сторону баррикад, становятся профессиональными патриотами. Петену, Лавалю[137], Фландену[138] и компании война, наверное, представляется внутренней сварой чокнутых, причем в тот самый момент, когда подлинный враг готовится нанести тебе удар… Можно поэтому быть практически уверенным в том, что лондонские шишки готовятся к такой же сделке, и покуда, например… занимает место… нет никакой уверенности в том, что у них это не получится, даже если вторжение в Англию не состоится. Единственное, что во всем этом радует, так это что с Гитлера сорвана маска друга бедных. В действительности жаждут союза с ним банкиры, генералы, епископы, короли, крупные промышленники и так далее и тому подобное… Гитлер возглавляет мощное контрнаступление капиталистов, объединяющихся в гигантскую корпорацию, теряющих при этом – до известной степени – иные из своих привилегий и все же сохраняющих власть над рабочим классом. Когда дело доходит до сопротивления такому наступлению, как это, любой капиталист просто вынужден стать изменником или хотя бы наполовину изменником, и он скорее проглотит самое страшное оскорбление, нежели вступит в подлинную борьбу… Куда ни глянь, будь то крупные стратегические цели либо незначительные детали, связанные с защитой какого-нибудь объекта местного значения, убеждаешься, что настоящая борьба означает революцию. Черчилль явно этого не видит или не хочет согласиться, так что ему придется уйти. Но уйдет ли он вовремя, чтобы уберечь Англию от завоевания, зависит от того, насколько быстро народ, как целое, сумеет осознать суть дела. Чего я боюсь, так это, что люди не зашевелятся, пока не будет слишком поздно.
Стратегически все указывает на то, что до зимы ситуация будет находиться в подвешенном состоянии… К тому времени, рассеяв по всей Европе оккупационные силы, почти наверняка испытывая недостаток в продовольствии и проблемы с принуждением местного населения к работе, Гитлер явно окажется в затруднительном положении. Интересно будет посмотреть, не амнистирует ли он преследуемую ныне Коммунистическую партию Франции, чтобы использовать ее против рабочего класса на севере страны, как он использовал Петена против твердолобых.
Если немцы предпримут попытку вторжения и будут отброшены, все хорошо, у нас наверняка будет левое правительство и начнется организованное движение против правящего класса. Только, на мой взгляд, многие заблуждаются, полагая, что, если у нас появится революционное правительство, Россия займет по отношению к Англии более дружественную позицию. После Испании я не могу избавиться от ощущения, что Россия, иначе говоря, Сталин, отринет любую страну, где начнется по-настоящему революционное движение. Обе стороны пойдут в противоположных направлениях. Революция всегда и везде начинается с широкого распространения идей свободы, равенства и так далее. Затем произрастает олигархия, заинтересованная в привилегиях ничуть не меньше, чем всякий иной правящий класс. Такая олигархия всегда будет враждебна революциям в любой точке земного шара, ибо там с неизбежностью возродятся идеи свободы и равенства. В утреннем выпуске «Ньюс кроникл» сообщается, что в Красной армии восстановлен порядок приветствия старших по званию. Армия же революционная начнет с того, что такие приветствия отменит, и в этой крошечной детали отражается вся ситуация. Хотя приветствия и тому подобные вещи, возможно, необходимы.
Волонтерам приказано сдать все револьверы в полицию, ибо в них нуждается армия. Вообще-то, цепляние за бесполезное оружие вроде револьверов, когда у немцев есть автоматы, характерно для британской армии, но мне кажется, что подлинная причина этого приказа заключается в опасении, чтобы оружие не попало «не в те» руки.
И Э., и Г.[139] настаивают, если дело дойдет до края, на моем отъезде в Канаду, чтобы остаться в живых и продолжать пропагандистскую деятельность. Я готов уехать, но с какой-либо определенной задачей, например, правительство переберется в Канаду, и мне будет поручено некое дело; роль же беженца либо журналиста-экспатрианта, повизгивающего с безопасного расстояния, мне не годится. И без меня развелось достаточное количество этих «антифашистов» в изгнании. Лучше уж, если необходимо, умереть, и, может быть, даже в пропагандистском смысле такая смерть будет стоить больше, чем бегство за границу и жизнь на благотворительность там, где тебя не очень-то и жаждут видеть. Не то чтобы я хотел умереть; нет, у меня есть немало, ради чего жить, несмотря на то что и здоровье неважное, и детей нет.
Еще одно правительственное сообщение нынче утром – по поводу потерь от воздушных налетов. Сообщения становятся все лучше и по тону, и по языку, то же самое касается радиопередач, особенно тех, что ведет Дафф-Купер, они практически идеальны для любого с доходом не ниже 5 фунтов в неделю. Но подлинно демократической, простонародной речи по-прежнему не слышно, не слышно ничего, что затронуло бы чувства беднейших рабочих или хотя бы было совершенно доступно их пониманию. Большинство образованных людей попросту не отдают себе отчета в том, сколь малое впечатление производят общие слова на обычного человека. Выпуская свой дурацкий «Манифест рядовых граждан» (составленный им самим и бездумно подписанный «рядовыми гражданами», по его выбору), Эклэнд сказал мне, что черновой вариант, прошедший выборочную проверку, вызвал в рабочей аудитории полное непонимание… Первым признаком того, что в Англии хоть что-то сдвинулось с места, будет отключение от эфира всех этих ужасных пряных радиоголосов. Заходя в бары, я обращаю внимание на то, что рабочие слушают радио, только когда там хоть сколько-то звучит простонародная речь. Правда, Э. утверждает – кажется, не без оснований, – что малообразованных людей часто трогает торжественный язык, не особенно им понятный, но по ощущению привлекательный. Например, миссис А.[140] любит слушать речи Черчилля, хотя понимает в них далеко не каждое слово.
