Чтобы не возбуждать в Татьяне ненужных подозрений, я решил не возвращаться к разговору о еде до следующего дня. Мне нужно было время, чтобы обдумать тактику. Мне нужно было время, чтобы придумать, как вернуть ее к исходной мысли о том, что я не обязан знакомиться с ее подругами — если при этом я обязан заталкивать в себя останки некогда живых организмов. Хорошо мне было рассуждать пару часов назад о том, как просто высказать ей свою точку зрения. Но не мог же я, в самом деле, бросить между прочим: «Да, кстати, я тут подумал: я, пожалуй, действительно не стану показываться твоим подругам, поскольку я боюсь…». Нет, так не пойдет. Лучше уж: «Поскольку я не могу…». Опять не то. А может: «Поскольку мне даже думать противно…»? Еще лучше!
Всю ночь я промаялся, ища выходы из положения. Никакой достойной фразы для отказа мне так и не пришло в голову. Как ни крути, все сводится к тому, что я боюсь. Я просто не могу. Не могу, и все. Конец дискуссии. Но говорить об этом я тоже не могу. Опять ведь придется объяснять, что они едят. Вдаваясь в подробности. И контроль за выражением своего лица при этом я гарантировать не могу. Это закончится двойным оскорблением.
Какой у меня есть выход, если все же придется ехать? Мы едем на дачу. Дача значит дом с участком земли. Участок земли значит, что на нем что-то растет. Например, деревья. Я могу предложить что-нибудь вскопать, пока они будут… есть. Я, правда, никогда еще ничего не вскапывал. О, я же убирать умею! Дом значит несколько комнат. Я могу предложить убрать их, пока они будут… есть. Там еще есть маленький ребенок. Маленькие дети у них едят, по-моему, отдельно. В другое время и другую еду; их к этой гадости постепенно приучают. Я могу предложить поиграть с ним на свежем воздухе, пока они будут… есть.
Но это все были запасные варианты — на тот случай, если ситуация зайдет в тупик, а меня подведут-таки к столу. К утру, однако, меня посетила гениальная в своей простоте мысль. Зачем мне что-то объяснять Татьяне? Что-то она сегодня говорила о том, что продукты заканчиваются, и в магазин пора. Я пойду с ней туда — в самом что ни на есть материализованном виде! И попрошу ее сделать мне там обзорную экскурсию! Это я осилю! А вот пристойное выражение на лице никак не удержу. Одно дело — раньше я с ней ходил: следил за тем, чтобы она не споткнулась и ни во что не врезалась по дороге; чем она там сумку набивала, меня мало интересовало. Сейчас же мне все это представлять себе придется! А вот она, увидев мою реакцию, представит себе такое же выражение лица за столом у Светы. И вопрос о моей поездке решится сам собой. Без моего участия. Я даже возражать не буду. Я даже поупираюсь маленько: да что ты, я постараюсь сдержаться. Но с сомнением в голосе. Она сама меня попросит никуда не ехать!
Вот так мы и отправились в большой магазин. Что-то раньше она туда почти никогда не ходила. Видно, решила впечатлить меня разнообразием… Даже думать не хочу, чего. Магазин располагался довольно далеко от ее дома, но она настояла, чтобы мы пошли туда пешком. Солнца в тот день опять не было, но не было и дождя. Обычный серый день, теплый, правда. И чего она по дороге распрыгалась? Сама на все мои вопросы отвечала, без всяких подталкиваний.
Как только мы вошли в магазин, она потащила меня к длинным рядам стеллажей, на полках которых стояли металлические коробки всевозможных форм, размеров и цветов. И начала объяснять, что в них находится и в каком виде. Как я узнал впоследствии, Татьяна никогда не была особой мастерицей готовить — наверно, это и спасло меня от первого и окончательного шока. Идя вдоль рядов, она просто говорила что-то вроде:
— Вот здесь лежит рыба. Маленькая такая. В растительном масле…
— А здесь тоже рыба. Но в… растворе соли и уксуса, по-моему (Что такое уксус, я не понял, но решил, на всякий случай, не уточнять)…
— А вот здесь к такому раствору еще томатную пасту добавили (как из томатов паста получается, я опять не понял; как они томаты в тюбики загоняют?)…
Так мы прошли несколько рядов. Она показала мне различные виды растительного масла, рассказала, как его получают. Затем там были банки со всякими фруктами и овощами…. Нужно признать, они не произвели на меня чересчур ужасного впечатления. Я видел в них всего лишь металлические банки — я не видел их содержимого и старался о нем не задумываться.
Но за очередным поворотом глазам моим открылся ряд с багрово-красными… Я замер на месте как вкопанный. Мясо. Я тут же стреножил все имеющиеся в голове мысли, встряхнул головой, чтобы сбить их в одну кучу и намертво закрепил на месте каждую часть своего лица. Не думать о том, что это. Убедив себя, что это — всего лишь пятна пролитой кем-то красной краски, я повернулся и молча пошел в обратную сторону. Не вдоль рядов, а мимо них, в самом конце.
Виду мяса не удалось нанести моей психике невосполнимый ущерб. Ровно через одиннадцать шагов из зоны разрушения его выгнал вид рыбного отдела. Мне кажется, что после мясной анестезии рыбьим тушкам на прилавке, даже расчлененным, не удалось бы настолько выбить меня из колеи. Но ведь там же плавала живая рыба! Я знал, что рыбная ловля считается у них благородным видом спорта, но ведь в реке рыбе есть, где спрятаться! А здесь? Мало того, что в этот небольшой контейнер добрую сотню рыбешек затолкали, так он еще и прозрачный! Тут не только рукой рыбину поймаешь, тут еще и выберешь, какую ловить! Чем и занималась стоящая у контейнера женщина. Я уточнил у Татьяны, правда ли, что люди дома сами такую рыбу убивают, и женщина развернулась к нам лицом, на котором было написано то же возмущение, что клокотало во мне. Татьяна быстро буркнула, что не знает, потому что сама живую рыбу не ест, и потащила меня вперед. После ее ответа мне как-то легче на душе сделалось.
Проходя мимо соседнего отдела, в котором лежало нечто желтовато-белое и серо-розовое, я попросил Татьяну воздержаться от комментариев. Мысленно я уже рыдал от тоски по прошлому целомудренному неведению, когда я не обращал внимания на все эти… продукты и не задумывался о их происхождении. Татьяна настаивать не стала — на комментариях, но не на покупке чего-то для себя. Пока она бросала что-то в корзинку, я смотрел прямо перед собой.
И опять мне не удалось пройти далеко вперед. Буквально через несколько шагов моим глазам открылись — ряды за рядами — стеллажи с бутылками. Я опять замер на месте. У меня вообще появилось ощущение, что возле определенных товаров у них стоят психологические ловушки. Вот подходишь к такому ряду и попадаешь в зону действия излучателя, который временно разрывает связь между мозгом и ногами. Не идут они, и все! И не пойдут, пока мозг не смирится с необходимостью покупки и не даст ногам сигнал сворачивать. Вот так, во время каждого похода в магазин, они не могут пройти мимо алкоголя… Ну вот теперь понятно, откуда алкоголизм!
Татьяна вдруг начала горячиться. Начала рассказывать мне о растительном происхождении вина. Возле мяса с рыбой в адвокаты она не ринулась, а тут — пожалуйста! Нет, человечество явно нацелено на самоуничтожение. Соль и сахар белой смертью называют — и добавляют абсолютно во все. Гм. Впрочем, про сахар это я, пожалуй, зря. Неважно. Исключения лишь подтверждают правило. Тонны книг о холестерине исписали — и Макдоналдсы плодятся на земле, соревнуясь в скорости с бактериями. На всех углах кричат об алкоголизме, разрушающем личность — и ежедневно убеждают друг друга в благотворном воздействии на организм небольших его доз. А что такое небольшая доза? Уже по весу тела начали ее высчитывать. Водку вон умудрились назвать эссенцией почти чистой энергии. А когда мы им говорим, что просто чистой — без почти — энергией подпитываемся, смотрят, как Красная Шапочка на волка, который только что ее бабушку съел.
Кстати, о бактериях. Я напомнил Татьяне об их участии в процессе образования вина. И тут на лице ее мелькнуло выражение брезгливого отвращения. Слава Богу! Пробился я, кажется, к ее сознанию. Может, сама теперь задумается о том, что у них работа почти всех внутренних органов тела направлена на нейтрализацию того, что они в себя вдыхают, вливают и вталкивают. Прямо не организм, а фабрика очистительная, в которой постоянно нужно что-то поправлять и налаживать.
