Дослушав меня до конца, он с облегчением вздохнул и сказал, что особых проблем не видит. Я помогла ему проникнуться сложностью задачи, объяснив, что каждый факт должен быть как следует продуман и сопровожден деталями. Честно говоря, мысль эта мне самой только что пришла в голову — и вызвала там полный паралич мыслительного процесса. Дело в том, что до меня вдруг дошло, что знакомством с девчонками — если все пройдет хорошо — ограничиться нам не удастся. Он ведь, кажется, и с Франсуа хотел познакомиться? И самое главное — где-то на горизонте смутным грозовым облаком замаячила встреча с родителями. С моими, разумеется. И вот она-то и потребует безукоризненно проработанной легенды — не менее тщательно выверенной, чем для всего разведкорпуса противника вместе взятого.

Эту перспективу я не стала озвучивать. Услышав о деталях, он и так растерянно захлопал глазами и робко спросил, уверена ли я, что мое воображение справится со столь грандиозной задачей. Ага! Опять, значит, богатство воображения сделалось моей положительной чертой? С довольным видом я кивнула.

Затем — всю последующую неделю — я в основном отчаянно мотала головой из стороны в сторону, отметая его безумные идеи. Кивать мне приходилось крайне редко, когда мы — после длительных споров — умудрялись каким-то образом прийти к компромиссу.

Была в возникшей ситуации, конечно, и светлая сторона. Например, он больше почти не спрашивал меня о моей жизни. Создавать ему биографию мы могли, разумеется, только дома, вечером — такие разговоры уж определенно не годились для посторонних ушей. Поэтому в транспорте и в кафе во время обеда он бомбардировал меня вопросами общего плана: откуда берутся фамилии, где может работать человек той или иной профессии, какие должности он может занимать, насколько тесно связаны места рождения и проживания… Затем, пока мы сидели в офисе — где я, между прочим, трудилась не покладая рук! — он обдумывал мои ответы и придумывал себе подходящий, как ему казалось, вариант. И вечером мне приходилось его выслушивать, временами впадая то в ступор, то в истерику.

Я далеко не всегда знала, что отвечать на эти общие вопросы. Зачастую мне просто не хватало знаний. Приходилось опираться на фантазию, уравновешенную здравым смыслом. И постоянно напрягать память в поисках обрывков где-то услышанной, увиденной или прочитанной информации. И, честно говоря, спустя весьма непродолжительное время я вошла во вкус этих обсуждений. Его вопросы заставляли меня задуматься о таких сторонах человеческой жизни, которые я всегда принимала как должное. Его сумасшедшие идеи заставляли меня подходить критически к каждому слову, чтобы не пропустить ни один подводный камень. Его возражения против моих предложений заставляли меня изощряться в подборе аргументов, которые могли бы убедить его.

По правде говоря, после того, как легко — или, вернее, как быстро — придумалось ему имя, я не ожидала, каким камнем преткновения окажется фамилия. Люди уже рождаются с фамилией, растут с ней и никогда не задумываются, что она значит и насколько им подходит. Девушки, выходя замуж, также не особенно долго мучаются сомнениями, менять им фамилию или нет. Принято так — вот и меняют. Но он подошел к этому вопросу основательно. Где-то я его понимала: он ведь не получает фамилию, имя, отчество от родителей в младенческой бессознательности — он их сам себе придумывает. С моей помощью, конечно. Кстати, то, что имя ему я придумала, сыграло мне далеко не на руку. Он постоянно напоминал мне об этом, говоря, что это — его биография, значит, последнее слово должно оставаться за ним. Я была двумя руками за — если только это его последнее слово не было бредом сумасшедшего.

Итак, прямо в понедельник, на следующий же день после того памятного разговора о поездке к Светке, по дороге на работу он спросил меня, откуда берутся наши фамилии, и что они значат. Все утро он как-то подозрительно помалкивал, хмурясь и жуя губами. Мне даже показалось, что он передумал, что осложнения с едой и биографией отбили у него охоту знакомиться с окружающими меня людьми. Не могу сказать, что к тому моменту я уже загорелась этой идеей, но, с другой стороны, я прекрасно понимала, что общаться с ними по-прежнему больше не смогу. Отныне всякий раз, встречаясь с кем-то, я буду знать, что у каждой фразы, каждого взгляда и жеста есть невидимый свидетель. И как прикажете вести себя после этого?

Вопрос его застал меня врасплох.

— Да я не знаю, — честно призналась я, садясь в маршрутку.

— Но ведь не может же быть, чтобы они просто так возникли! — настаивал он, сосредоточенно хмуря брови. — Подумай!

Я принялась перебирать в памяти фамилии всех своих знакомых. И заметила, как мне показалось, некую закономерность.

— Ты знаешь, — медленно начала я, — я думаю… Но это — всего лишь мое предположение, — решила на всякий случай подстраховаться я.

— Ну, ну, не тяни, — нетерпеливо воскликнул он.

— Я думаю, что большинство фамилий происходит у нас от имени, от профессии или от места, — озвучила я замеченную закономерность. — Но не все, конечно.

— В каком смысле, от имени? — удивился он. — Ты хочешь сказать, что имя человеку дается соответственно уже имеющейся фамилии?

— Вот еще! — возмутилась я. — Это собак породистых так называют! Я хочу сказать, что однажды детей какого-то человека назвали по его имени, а затем это название передалось их детям и так далее. Таких фамилий у нас, наверно, больше всего.

— Например? — как-то уж слишком сосредоточенно прищурился он.

— Например, я — Мартынова. Это значит — Мартынова дочь. То есть, где-то в начале моего рода был Мартын. Или вон Галя Изотова — Изотова дочь. Или Олег Федоров — Федоров сын. Ивановых, Петровых, Сидоровых у нас пруд пруди, потому что Иванов, Петров и Сидоров всегда у нас хватало.

Он хмыкнул и довольно долго молчал, уставясь в окно ничего невидящим взглядом. Я исподтишка поглядывала на него. К себе что ли, примеряет?

— А от профессии как фамилии образуются? — вдруг встрепенулся он, тряхнув досадливо головой и переведя на меня задумчивый взгляд.

— Ну, это — совсем просто, — улыбнулась я. — Здесь все происходило точно так же, как и с именами. Ну, смотри, возьмем… да вот хотя бы фамилию Плотников. Это — сын плотника или, как раньше говорили, плотников сын. То же самое — Рыбаков, Пахарев, Стряпухин… Да хоть любую профессию возьми — тут же от нее фамилия получится!

— Так уж и любую? — недоверчиво прищурился он.

— Но я же не про современные говорю! — рассмеялась я, представив себе, как мне представляют кого-нибудь: Иван Иванович Менеджеров. Или Мария Петровна Компьютерщикова. А с другой стороны: почему бы и нет? У менеджеров или компьютерщиков детей, что ли, нет?

Он опять замолчал. С таким выражением лица я, наверно, наряды перед зеркалом примеряю. Насколько гармонично сочетаются эти цвета? А эти фасоны? А если классический костюм яркой блузкой оживить? Точно, фамилию себе подбирает! Ну, и как мне теперь до вечера дожить? Меня же любопытство загрызет!

В обеденный перерыв он вновь вернулся к фамилиям. Наверно, так ничего подходящего и не подобрал. Я, между прочим, тоже успела об этом подумать. И с удивлением поняла, что и мне ничего толкового в голову не приходит.

— А как фамилии связаны с местом? — Глаза его уже горели охотничьим блеском. Вот, если придумал что-то, почему же мне не сказать? Меня это что, совсем не касается?

— Ну, например, Заречный — это тот, кто живет за рекой. Или, вернее, предки его там жили. Или Рощин — тот, кто живет в роще. Хотя… Если взять, например, Сашу Стропилова, он что, на стропилах живет? Да ерунда это все! У нас фамилия с чем угодно может быть связана: хоть с цветом, хоть с растением, хоть с чертой характера. А некоторые вообще объяснить невозможно.

— Например? — тут же вцепился в меня он.

— Да вон хоть Светку взять. До замужества была она Замятина; от «мятый», что ли? А, выйдя замуж, стала Фузик. Это вообще как объяснить? Я, по крайней мере, не знаю.