Я шлёпнула его по руке, которая потянулась к моему вырезу:

– Об этом можешь забыть на ближайшее время. Доктор Стэнхоуп сказал, что ты ещё неделю должен лежать и избегать любой нагрузки.

– Я и так провалялся уже целую неделю, и мне это уже наскучило.

– Ты едва не умер, – удерживала я его, но на сей раз в моём голосе звучала не деловитость, а дрожь.

Он приподнялся и нежно поцеловал меня.

– Я знаю. Я виноват.

Он всё ещё продолжал корить себя за то, что отмахивался от всех моих предостережений насчёт Ифи и тем самым посодействовал планам Реджинальда. Притом что на поверхности лежало, что этот негодяй воспользуется любым поводом. Вероятно, он с самого начала искал случая устранить Себастьяно с дороги, и я готова была держать пари, что он и сейчас выжидает ближайшую возможность.

После дуэли он бесследно исчез. В обществе он больше не мог показаться, уж об этом мы позаботились: Реджинальд Каслторп разыскивался из-за попытки убийства. Все думали, что он бежал на континент, как в эту эпоху поступали все аристократические преступники, которые попадали в розыск. Однако нам было ясно, что он прячется где-то неподалёку и только и ждёт, когда придёт его час.

Но на этот раз мы не были беззащитны. Мистер Скотт по моей просьбе приставил к нам двоих надёжных телохранителей, которые поочерёдно незаметно охраняли дом, чтобы к нему не могла приблизиться ни одна подозрительная фигура. Бывшие сыщики с Боу-стрит, это было что-то вроде исторической службы безопасности, потому что там располагалась лондонская криминальная полиция. С людьми такой компетенции я чувствовала себя немного спокойнее. И с мистером Фицджоном тоже. Он в своей невозмутимой манере заботился о том, чтобы в дом входили только те люди, которые заранее поставили нас об этом в известность и в целом были вне подозрений. Но даже из них далеко не все могли войти. Джордж Кливли, например, уже трижды объявлялся, последний раз якобы даже в слезах (по крайней мере, мистер Фицджон намекнул на это), но я не пожелала его видеть. После того, как граф во время дуэли повёл себя как последний трус, он перестал существовать для меня как человек. Кроме того, Себастьяно всё ещё подозревал, что он сообщник Реджинальда. Правда, наши с ним мнения на этот счёт расходились, ведь я в то злополучное утро видела лицо Джорджа, бледное как мел, насмерть перепуганное, и заметила, как дрожали его руки, когда Реджинальд отнимал у него ящик с пистолетами. Сообщник уж точно вёл бы себя по-другому.

Но Джордж в это время был не самой большой из наших проблем. Была другая, куда более важная, о которой я размышляла уже несколько дней. У меня даже сложился план, как её решить. Себастьяно, правда, ничего об этом не знал. В конце концов, он был ещё лежащим больным.

– О чём ты думаешь? – спросил он.

– Ни о чём, – заверила я.

– Ответ неверный. Я знаю это твоё выражение лица. Оно у тебя бывает, когда ты вынашиваешь какой-то план и скрываешь его от меня.

– Глупости! – солгала я. – Эй, тебе предписано лежать в постели! – испуганно воскликнула я, когда он сделал попытку встать.

– Даже при постельном режиме существуют те ограничения, которые мужчина может выносить лишь недолгое время. Например, эта, – он властно указал на отвратительный жестяной предмет его антипатии: – Чтоб я её больше не видел.

Я проигнорировала утку и вскочила, чтобы поддержать его, но он отстранился:

– Я могу идти самостоятельно, – объявил он. И впрямь, к моему удивлению, он твёрдо держался на ногах, и мне стало ясно, что он, должно быть, уже вставал и раньше. Возможно, с помощью Микса, который в последние дни помогал ему и с личной гигиеной. – И сегодня мне хотелось бы съесть что-нибудь приличное, – сообщил он мне, уже на полпути к клозету. – Этот вечный куриный бульон уже скоро польётся у меня из ушей.

Это был хороший знак! Я забыла про свои тревоги и побежала вниз, чтобы распорядиться у миссис Фицджон насчёт большого стейка к ужину. Едва я успела сделать это, как ко мне подошёл мистер Фицджон и подал на обязательном серебряном подносике сложенную записку.

– Что, опять граф? – измученно спросила я.

– Нет, на сей раз это леди Уинтерботтом, – мистер Фицджон тактично кивнул в сторону входной двери: – Она ждёт ответа снаружи.

Я развернула записку. Она состояла из одного предложения:

«Дорогая Анна, с мольбой о прощении настоятельно прошу тебя поговорить со мной. И.У.».

Эта потаскушка! И она ещё имеет наглость являться сюда! Спонтанно я хотела тут же просить мистера Фицджона отослать её, но что-то меня удержало.

– Проводите её в приёмный салон.

Мистер Фицджон, казалось, слегка удивился, но тут же справился с собой и поклонился:

– Как будет угодно миледи.

В салоне я встала у окна и ждала, когда мистер Фицджон приведёт Ифи. Она робко вошла и неуверенно остановилась, пока мистер Фицджон тихонько затворял за собой дверь.

– Добрый день, Анна, – тихо сказала она.

Я вежливо кивнула и указала ей на кресло:

– Садись. Может, хочешь выпить чего-нибудь освежающего?

Она отрицательно помотала головой и осталась стоять, благодаря чему я могла отметить её по-прежнему безупречный облик. Сегодня она была одета не так ярко, как обычно. На ней был ансамбль скромного кроя из дымчато-серого крепдешина, а к нему шляпка антрацитового цвета с одним-единственным узким бантом. Не выгляди она, несмотря на это, столь элегантно и безупречно красиво, можно было бы подумать, что она посыпала голову пеплом.

– Я слышала, что твой брат уже поправляется, – сказала она. – Этому я очень-очень рада.

Я кивнула и с интересом ждала, что же будет дальше.

– Анна, когда я услышала, что сделал Реджинальд, я не могла в это поверить. Что он способен на такую низость…

– А как давно ты вообще знаешь Реджинальда? – перебила я её.

Она немного растерялась:

– Как странно, что ты меня об этом спрашиваешь. Именно об этом я и раздумывала все эти дни. Он вернулся с континента в прошлом году, с войны против французов, и я помню, как он ко мне пришёл и как я обрадовалась, что наконец-то снова вижу моего любимого кузена. Но когда я теперь пытаюсь вспомнить, что было раньше… Моя память… в ней есть какие-то провалы, потому что я никак не могу вспомнить о наших прежних встречах, и это кажется мне весьма странным. – Она провела ладонью по лбу так, будто хотела что-то удалить оттуда. – Я не хочу о нём думать, почему-то мне от этого неуютно и как-то странно.

Нечто такое я и предполагала. Кто-то провёл над ней массивную манипуляцию, чтобы она думала, будто Реджинальд – её кузен. Или, может быть, даже – и при этой мысли мне стало дурно – она сама представляла собой иллюзорное существо, как, например, жена мистера Стивенсона, которая растворится в воздухе, как только перестанет существовать он сам.

– Анна, я пришла, чтобы просить прощения у тебя и твоего брата. – И тут её как будто прорвало: – Я не понимала, что исхожу из ошибочных представлений! Я так надеялась, что он и я… – Она осеклась, и её фиалкового цвета глаза наполнились слезами. – Господи, спаси, но я сразу влюбилась в твоего брата. Я вообразила себе, что если я лишь чуть-чуть подтолкну его, он со мной обручится – и всё будет хорошо! О, Анна! Чего бы я не отдала ради того, чтобы сделать его счастливым! Я хотела ему только добра, можешь мне поверить! Все эти маленькие глупые гусыни, что заполняют сейчас лондонский брачный рынок, даже близко не понимали бы его так, как я! Поверь мне, Анна, я не хотела ничего другого, кроме как быть ему хорошей женой! Его деньги, его титул – всё это было мне в конечном счёте безразлично! Но если бы я… если бы я могла догадываться, какие последствия это повлечёт за собой, я бы никогда… – Она смолкла, всхлипывая, и прижала к лицу свой кружевной носовой платок.

Я с испугом выслушала извержение её чувств. Это звучало отнюдь не расчётливо, напротив – я очень хорошо могла её понять. Да было бы как раз ненормально, если бы она не влюбилась в Себастьяно. И она ведь исходила при этом из того, что он подыскивает себе жену, в конце концов, это и впрямь было официальной версией. В принципе она не сделала ничего дурного. То, что Реджинальд форсировал всё дело, а потом ещё и воспользовался этим предлогом, чтобы убрать Себастьяно с дороги, – всего этого она ведь не могла знать. Должно быть, её это потрясло не меньше, чем меня.