Если нам двоим вообще светило какое-то будущее.

Эта гнетущая мысль постоянно присутствовала во всём, что мы делали. Многие поверхностные удовольствия, которым предавался лондонский высший свет, не могли нас отвлечь от того, насколько серьёзно наше положение. У нас было такое чувство, что время убегает – в прямом смысле слова. И хотя наши дни были наполнены активностью до краёв, мы с этой активностью топтались на месте.

Один раз мы заглянули к мистеру Стивенсону, который обрадовался нашему визиту и продемонстрировал нам прогресс в конструкции его своеобразной паровой машины, что, правда, не обогатило нас новыми познаниями.

Ничем не лучше обстояло дело при нашем посещении мистера Тёрнера, на сей раз под тем предлогом, что мы хотим купить у него картины. Он тут же решил нам их подарить, однако Себастьяно настоял на обычной оплате. Ведь мы могли позволить себе это, кроме того, картины стоили лишь малую долю той цены, которую они будут иметь двести лет спустя. Себастьяно выбрал один из моих портретов, написанных мистером Тёрнером, и велел мистеру Фицджону повесить его над камином в приёмном салоне. Я выбрала себе картину со Стоунхенджем и попросила мистера Фицджона прикрепить её у меня в спальне, напротив кровати. У меня было какое-то смутное чувство, что там ей самое место, хотя она действовала невероятно угнетающе, почти пугающе. Высоко возносящиеся вверх и сплавленные там с темнотой каменные колонны, бегущая фигура, так похожая на меня, – достаточно было только взглянуть, как сердце начинало биться от тоски. Даже Бриджит вела долгие разговоры с собой из-за этой картины, в ходе которых храбро уверяла себя, что это ведь всего лишь искусство.

Когда мы с Себастьяно ночами были одни, мы гадали о том, как там дела у Хосе. Ведёт ли он поиск исправного портала или навсегда сгинул в водовороте времени? Себастьяно сказал, что Хосе так просто не возьмёшь, он наверняка скоро объявится, неважно, каким образом. И тогда всё разъяснится и снова придёт в порядок. Я бы с удовольствием в это поверила, но голос Себастьяно звучал чуть-чуть увереннее, чем следовало, и я заметила тень тревоги, скользнувшую по его лицу до того, как он успел отвернуться.

Я по-прежнему была в отчаянии из-за потери маски и боялась ситуации, в которой решится всё и от которой, возможно, будет зависеть не только моя жизнь, но и существование всего мира. Если я отправлялась с Ифи на шопинг, то главным образом потому, что надеялась где-нибудь снова обнаружить Эсперанцу или её магазин масок. Но нигде не было никакого следа.

Я была одержима мыслью, что всё, что впоследствии произойдёт плохого, совершится только по моей вине. Я неосторожно подвергла себя опасности, испытывая судьбу, и теперь мы потеряли наш последний козырь. Хотя с тех пор не случилось ничего необычного, я всеми фибрами чувствовала, как положение постепенно обостряется и ведёт к катастрофическому исходу. Я, как и прежде, была уверена, что всё решится в обществе принца-регента, хотя понятия не имела, откуда у меня бралась эта уверенность.

Мой затылок хотя больше и не чесался, но я всё равно временами чувствовала, что за мной наблюдают, где бы я ни находилась. Всякий раз я внимательно оглядывалась по сторонам, но не замечала ничего подозрительного.

Ифи, которая в отличие от меня всегда сияла как солнышко и чуть ли не лопалась от хорошего настроения, делала всё возможное, чтобы как-то расшевелить меня. Она наняла учителя танцев, расфранчённого француза с тонкими усиками. Его звали месьё Мерьё, и он был мастер котильона. Ифи лично контролировала наш с Себастьяно прогресс во время занятий, чтобы на будущих балах мы тоже представляли собой достойное зрелище.

Кроме того, она научила нас карточной игре под названием «Фараон» и уверяла, что игра доставляет истинное удовольствие лишь при настоящих ставках. Хотя она выиграла у нас кучу денег благодаря превосходящему игровому опыту, она продолжала в ходе наших совместных шопинг-туров покупать себе всё за мой счёт. Правда, она всякий раз великодушно следила за тем, чтобы и я не оставалась с пустыми руками. Однажды она потащила меня к портнихе, где мне должны были подогнать по фигуре очень дорогое новое платье для вечеринки у принца-регента. Моё возражение, что мы недавно уже купили мне бальное платье, на неё не подействовало. Кажется, было абсолютно исключено, чтобы я где-то появилась повторно в одном и том же бальном платье, а поскольку то платье, которое я недавно купила, предназначалось для бала-альмака, для другого праздника я должна была запастись ещё одним. И хотя Ифи ещё не раздобыла для нас приглашение принца-регента, но говорила, что приложит усилия и ей это удастся.

Принц-регент, кстати, хотел прийти и на танцевальный вечер-альмак, что немного оживило мой интерес. А в остальном у меня было столько же охоты идти на этот бал, как и на все остальные мероприятия, то есть попросту нисколько.

Чем подавленнее я становилась, тем радостнее и предприимчивее вела себя Ифи. Она заезжала каждый день, чтобы забрать меня на какой-нибудь выезд или чтобы остаться у меня поиграть в карты или пообедать. Реджи тоже появлялся часто. К раздражению Себастьяно, он продолжал за мной ухаживать, но вёл себя при этом далеко не так навязчиво, как Джордж, поэтому я легко могла держать дистанцию. Как бы я хотела, чтобы Себастьяно удерживал Ифи хотя бы вполовину так далеко.

Ни от кого не могло укрыться, как она расцветала в его присутствии. Как она отводила локоны со своего хорошенького лица, как хлопала своими длинными ресницами и вообще прибегала ко всем возможным трюкам, призванным привлечь мужское внимание, в данном случае, конечно, исключительно внимание Себастьяно. Она нацелилась на него с вопиющей однозначностью.

– Послушай, – сердито сказала я ему однажды вечером, когда мы на пять минут остались одни. – Тебе надо бы ей сказать, что ты не питаешь к ней интереса.

– Ты и так знаешь, что я не питаю к ней интереса.

– Да, но она не знает.

– Я ей точно не давал повода питать какие-то надежды.

– Достаточно уже того, как ты пялишься ей в вырез, когда она обмахивает свой бюст веером.

– Cara mia, пожалуйста, поверь мне! Она может хоть голая встать передо мной, и то бы я не заинтересовался!

Это прозвучало, на мой взгляд, слишком пылко.

– Пожалуйста, хотя бы здесь не выпячивай своё итальянство! Оно и так выглядывает чаще, чем требуется!

– Да не пялюсь я на неё, честно. А если и пялюсь, так это самое большее просто рефлекс.

Я гневно схватила со столика журнал о породистых лошадях и швырнула в него, но он просто поймал его на лету:

– Вот видишь, это тоже был рефлекс. Какие-то вещи делаешь, не задумываясь о них.

– А надо было бы задуматься! – кипятилась я.

– Если я начну об этом думать, тебе тоже придётся задуматься о Реджи и о графе. И о том, как они пялятся тебе в вырез.

– Ты хочешь уйти от темы!

– Я как раз в теме. Если кто-то и смотрит в чей-то вырез, так это Кен-жених – в твой. Не говоря уже о старом добром Джордже. Тебе ещё не бросилось в глаза, что он часами готов лобызать тебе руку и обхлопывать тебя со всех сторон?

– Но это даже сравнить нельзя с Ифи! Она пристаёт к тебе без всякого удержу!

– А Кен-жених так нацелился на тебя, что аж искры летят, когда ты подходишь ближе чем на два метра.

– Это плоды твоего воображения.

– Нет, это реальность, – говорил Себастьяно.

– Этот тип мне совершенно безразличен, и ты это прекрасно знаешь!

– Но его комплиментами ты заслушиваешься, даже не спорь со мной. Я видел, как ты раскраснелась, когда он сказал, что в розовом ты словно фея из сказки. Фея из сказки! – передразнил Себастьяно. – Я сам с собой держу пари, кто из них двоих первым будет у меня официально просить твоей руки, Джордж или Реджи.

– Ты сумасшедший, – сказала я решительным тоном. Как-то он добился того, что я заняла оборонительную позицию, и это показалось мне нечестным. – Кроме того, ты не можешь отрицать, что твоё мужское эго просто плавится от попыток Ифигении к сближению. Она не ослабит хватку, потому что ты стопроцентно соответствуешь её требованиям. Если ты потеряешь бдительность, она ещё устроит дело так, что тебе придётся с ней обручиться.