К моему удивлению Уилл лишь выдохнул.

— Ладно, — сказал он, а затем добавил: — Тебе следовало родиться мальчиком. Из тебя получился бы такой сын, каким должен был стать Дэвид.

Я стояла на месте, ощущая, как на плечи давит тяжкий груз. Отчасти было приятно услышать, что брат должен был в большей мере походить на меня, а не наоборот. От слов отца сердце наполнилось гордостью.

Но я не была мальчиком. И никогда не буду. Все сводилось к тому, с чем я родилась между ног.

Как бы усердно я ни старалась, что бы ни делала, эту маленькую деталь не изменить.

— Конечно, женщины не совсем бесполезны, — продолжил он. — Ты нравишься Курту, поэтому используй таланты, которыми тебя наградил Бог, и заставь его подписать контракт. Не смей возвращаться, пока не добьешься этого.

Затем Уилл повесил трубку.

Я выключила телефон и бросила его на кровать. Скрестив руки на груди, стиснула зубы и попыталась вновь сфокусироваться на своей гребаной цели.

Как же я устала.

Вчера мне стоило сразу вернуться домой. Не нужно было садиться в его машину, есть его еду или позволять ему рассказывать свои идиотские истории, от которых в животе завязался узел из-за непрошеных чувств.

Какое мне дело, что он любил макароны с сыром, ради всего святого?

Я провела рукой по макушке, откинув назад пряди, выбившиеся из французских косичек.

Проклятье. Зажмурившись, я застонала и впилась ногтями в кожу головы. От внезапно возникшего чувства, что волосы слишком туго затянуты, хотелось сорвать резинки и растрепать косы. Голова болела. Кожа горела. А желудок ныл от голода, требуя вновь быть наполненным, как прошлой ночью.

Я заставила себя сделать несколько глубоких вдохов.

Где ты, Дэвид? Мы не обязаны так жить. Почему ты оставил меня?

Ответ был известен: он ушел, потому что знал – я обязательно дождусь. Так было всегда.

Хотя стоит признать, чем больше времени я проводила с Куртом, тем более растерянной себя ощущала. Он казался настолько искренним вчера, вспоминая квартиру, в которой провел свое детство. Но потом, после упоминания об успехах отца, на его лице появилась неприкрытая грусть. Курт многое оставил недосказанным. Да ему и не нужно было говорить, полагаю.

Он считал, что не оправдал ожиданий своей семьи.

Я обвела взглядом свою крошечную однокомнатную квартиру с потрескавшимися половицами, которые вибрировали под ногами каждый раз, когда кто-то проходил по коридору перед моей дверью.

Грязное окно скрывалось за желтой шторой. Раковина пустовала; тарелка, миска, чашка и набор столовых приборов – все в единственном числе, стояли рядом с ней на сушилке. Еще у меня имелся футон, купленный в комиссионном магазине, а несколько бетонных блоков, накрытых доской, выполняли функцию кофейного столика.

Курт Мори не подозревал, как ему повезло. По крайней мере, в его жизни были люди, на которых он мог положиться, образование, возможности, шансы.

У меня даже аттестата об окончании школы не было, и денег тоже. К тому же я не могла бросить единственного небезразличного мне человека.

Курт имел возможность добиваться новых высот, а я устала от его близости и постоянных напоминаний о том, что у меня подобной возможности не было.

Моя жизнь навсегда останется такой.

***

Взбежав по пролету узкой лестницы, я обогнула перила и продолжила подниматься на второй этаж.

Растоптанные окурки валялись в трещинах деревянных половиц. Я дышала через рот, чтобы сдержать рвотный рефлекс из-за витавшей здесь вони. Юность, проведенная с Дэвидом и Уиллом – это не подарок, но я была чертовски благодарна брату за то, что он вытащил меня отсюда одиннадцать лет назад.

Громко постучав кулаком в дверь квартиры матери, я выкрикнула:

— Мам! Мама, это я!

Над глазком в номере 232 не хватало тройки, от нее остался лишь засохший клей в форме цифры.

Мы обе жили в бедном районе Москвы, поэтому потребовалось меньше десяти минут, чтобы сюда дойти.

После переезда в город, когда Дэвида посадили в тюрьму, полагаю, я могла бы просто вернуться к матери, чтобы объединить ресурсы и все такое, но не захотела. К счастью, она и не предложила. Мама по-прежнему вела такой стиль жизни, которому дети стали бы помехой, так что…

Мне нужно было поговорить с ней и придумать достоверную историю на случай, если кто-нибудь – Курт, например, – придет с расспросами насчет меня. Уилл не числился отцом в моем свидетельстве о рождении. Все люди, знавшие, что я его дочь, работали на него, поэтому мать оставалась единственным слабым звеном. Я должна была удостовериться, что она не проболтается. Курту ни к чему знать, какой козырь он держал в руках.

Спустя минуту никто не ответил; в квартире царила полная тишина. Я достала украденный ключ и открыла дверь. Войдя внутрь, быстро огляделась, изучая разгромленную гостиную.

— Какого черта? — выдохнула я, поморщившись от зловонного запаха.

На диване лежал мужчина в отключке, одна нога свисала с края. Я захлопнула за собой дверь, даже не пытаясь не шуметь.

Он явно не слышал, как я стучала несколько секунд назад.

Сунув ключ обратно в карман, я продолжила рассматривать мрачную, неряшливую комнату. Свет проникал только через дыры в пошлых шторах из голубого вельвета. Я подошла к кофейному столику, усыпанному коробками с блюдами китайской кухни однодневной давности, сигаретами, опрокинутыми пивными бутылками, и подняла бонг. Стекло было мутным от остатков того, что горело внутри. Каждая мышца в теле напряглась; я с презрением смотрела на него, качая головой.

Бросив бонг обратно на стол, я перевела взгляд на байкера с расстегнутыми штанами и ремнем, развалившегося на диване. Затем, слегка подняв глаза, заметила на подлокотнике камеру – хорошую, навороченную, с внешним микрофоном.

Пошла она к черту.

Я развернулась, стремительно подошла к кухонному столу, перевернула один из стульев и, несколько раз ударив по нему пяткой, отломила одну ножку. Потом подняла её, пронеслась по коридору к спальне и распахнула дверь.

Ручка врезалась в стену. На кровати я обнаружила свою мать с еще одним мужиком, правда, помоложе. Они оба спали, запутавшись ногами в простынях. На полу валялась перевернутая лампа. Дождь капал на подоконник через приоткрытое окно. Повсюду была разбросана одежда. На меня волной накатила сигаретная вонь, и я едва не закашляла.

Переместив взгляд вправо, заметила трипод для камеры.

Сукин сын. Я взмахнула ножкой стула, отшвырнула штатив, который врезался в шкаф, и закричала:

— Пошел вон! Убирайся к черту!

Еще раз замахнувшись, смела с комода флаконы духов.

— Что происходит? — мужчина внезапно проснулся и попытался сесть, потирая глаза.

— Вставай, козел! — я поставила одну ногу на кровать. — Сейчас же выметайся отсюда!

Мама натянула на себя простыню и села. Её черные волосы падали на лицо.

— Что? Что происходит?

— Заткнись, — прорычала я, подняв палку.

Парень, вероятно, всего на несколько лет старше меня, смотрел в мою сторону со смесью ужаса и непонимания.

Хорошо, объясню более доходчиво.

Я нависла над ним и заорала:

— Пошел вон! — я снова и снова ударяла ножкой стула по стене у него над головой. — Вали отсюда ко всем чертям! Прочь! Прочь! Прочь!

— Какого хрена? — рявкнул он, быстро слез с кровати и начал суетливо собирать свои вещи. — Твою мать, что с тобой такое?

— Ник, что ты делаешь? — услышала я вопрос своей матери, но проигнорировала его.

Тяжело дыша, я сглотнула подступившую к горлу желчь. Камера, мужчины, наркотики… Чертова шлюха.

Парень натянул джинсы, подхватил свою обувь, сдернул рубашку с кресла и пустился наутек из комнаты, напоследок одарив меня недовольным взглядом.

Мама быстро надела ночную сорочку и халат, а я последовала за парнем, чтобы проверить, забрал ли он своего дружка.

Тот начал подниматься с дивана, но я нагнулась и схватила камеру.

— Эй, это наше! — крикнул тот, что помоложе. — Мы ей заплатили! Все, что там записано, принадлежит нам!