– Ура.
Мулагеш принимает папку. И тут же печально горбится:
– Питри, говорят, мудрость приходит с возрастом. Так почему же я продолжаю раз за разом ошибаться?
– Я… боюсь, я недостаточно компетентен, чтобы ответить на ваш вопрос…
– Ну ладно. Ты, по крайней мере, честен со мной.
– Могу ли я обратиться к вам за одолжением, мэм? Мне нужно вернуться в Галадеш, чтобы уладить кое-какие дела, но, учитывая сегодняшние происшествия, я…
И он многозначительно смотрит на ее коллекцию холодного оружия.
– Что-нибудь на дорожку? Чтобы без проблем до порта дойти, да?
– Я ошибочно предполагал, что Джаврат – цивилизованное место.
Мулагеш насмешливо фырчит:
– Я тоже так… ошибочно предполагала. Так, дай-ка я тебе выдам какую-нибудь штуку, страшную снаружи, добрую внутри, а то ты ненароком поранишься.
– Я прошел курс молодого бойца, когда получил назначение в мирградское посольство!
– Я знаю, – кивает Мулагеш. – Этого-то я и боюсь. Фиг его знает чему они тебя научили, разве что как ловчее ногу себе отстрелить.
Питри смиренно кланяется, когда Мулагеш встает и, чеканя шаг, скрывается в каком-то темном углу, где начинает рыться. А ведь она всегда так ходит – словно на плацу марширует…
Как только генерал разворачивается спиной, Питри хватает смятое в комок письмо. Это, конечно, безобразное превышение полномочий, не говоря уж о том, Шара ему доверяет, а он… Ну, извините, плохонький из него шпион… хотя чего это он, он вообще ведь не шпион!.. И Питри сразу становится легче на душе.
Развернув письмо, он таращится на строчки.
– Чего-о-о?.. – вырывается у него.
– Чего-чего? – откликается Мулагеш из соседней комнаты.
– Н-н-ничего! – И Питри моментально сминает письмо обратно в комок и кладет на кухонный стол.
Мулагеш возвращается с огромным длинным мачете.
– Уж не знаю, для чего его использовал прежний хозяин, – говорит она. – Может, тиковое дерево рубил. Но если сейчас им можно разрубить подтопленное масло, я буду удивлена, не скрою.
Она вручает ему железяку и провожает до двери.
– Значит, через три недели, да?
– Именно. Через три недели.
– Тогда у меня есть еще три недели, чтобы пожрать, – говорит Мулагеш. – Вряд ли на Континенте вдруг взяли и научились готовить дим-самы и рис… И вот еще что…
И она прижимает руку к животу:
– Я уж думала, с капустой навсегда покончено…
Питри прощается с ней и идет вверх по склону холма. Оборачивается. Какая же у нее все-таки жалкая хибара, и весь песок вокруг битыми и пустыми бутылками усеян…
Хотя раньше ему никогда не приходилось участвовать в настоящей спецоперации – ну разве что в Мирграде, но Мирград не в счет, – однако как-то странно все начинается… И вот это еще. Письмо. Почему она согласилась? Ведь там всего-то было написано: «Пусть это будет не зря».
2. Старая добрая лошадка
Я прошла через смерть и огонь, чтобы прийти и спросить вас: неужели мы не можем стать лучше? Неужели мы настолько самодовольны и мелочны, что нам недоступны даже мечты о лучшем будущем – не только для Сайпура, но и для всего человечества?
Наши предки стали живой легендой: они изменили мир. Неужели мы настолько узколобы, что откажемся от этого наследия и после нашего краткого пребывания на этих берегах не оставим миру ничего нового?
Из послания парламенту премьер-министра Ашары Комайд, 1721 г.
Она просыпается среди ночи. И пытается не закричать. Крик бьется в глотке, раздувается внутри пузырем горячего воздуха, и она колотит руками и ногами, пытаясь ухватиться, уцепиться хоть за что-то, вот правая рука сминает в комок простыню, ступни уперлись в каменную стену… Она бьется и сопротивляется, а мозг упрямо твердит, что она все еще там, в посольстве, пять лет назад, рука ее завалена обломками, небо заплыло дымом, а мир рухнул, провалился и обрушился в одно мгновение. И она ворочается на простынях, но все равно видит молоденького солдата: он лежит ничком на бетоне, а в ухе все набухает и набухает капелька крови, а потом она надувается и вытекает красной дорожкой, еще и еще одной, и они бороздят гладкую щеку парнишки, который так и не успел обзавестись щетиной.
Мулагеш вслушивается – а где же шум волн? Она знает, волны никуда не делись. Она знает, где находится. Просто нужно за что-то уцепиться и держаться.
Наконец она улавливает тихий равномерный гул прибоя, вода шуршит песком, отползая с берега – всего в нескольких сотнях ярдов от ее домика.
Ты в Джаврате. И ты знаешь, что ты в Джаврате. Не в Мирграде. Все это случилось давным-давно. Было и прошло. Просто слушай шум прибоя…
Она пытается вспомнить, как это – расслабиться. Надо просто приказать каждой мышце по очереди – все, хватит. Ну вот, тело обмякло. И тогда его заливает боль – потому что каждая мышца помнит, как это – напрячься до упора, в камень, чуть ли не до разрыва.
И она выдыхает и двигает руками и ногами – так можно растяжение или вывих себе заработать… Но нет, обошлось. Все болит, но все обошлось…
Она смотрит на будильник. Еще даже полуночи нет. Но уснуть сегодня ночью больше не выйдет.
Ну и ладно. Подумаешь – четыре часа подождать. Ей абсолютно не улыбается сидеть на пристани и ждать корабля. Незачем ей там сидеть. Не хочется на людей глазеть. И чтобы они на нее глазели – тоже не хочется.
Взгляд ее переходит к предмету, что лежит справа от будильника: человеческая рука из темного дуба, пальцы застыли в полусогнутом состоянии. Мастер сказал, что так будет легче предметы брать, и оказался прав, но Турин Мулагеш так и не освоилась с этой полусогнутостью: рука кажется ей слишком, до боли, напряженной, словно ей так хочется ухватить что-то, что даже пальцем не пошевелить…
Мускулы живота отзываются на то, что она встает, резким протестом, Мулагеш стонет. Она берет протез и прилагающуюся к нему сбрую, пролезает в знакомые, хорошо размятые ремни и аккуратно пристегивает протез к культе – рука ее заканчивается в нескольких дюймах над запястьем. Оборачивает мягким хлопковым рукавом предплечье, закручивает четыре кожаных ремня, застегивает их, натягивает посильнее.
А потом еще долго возится, то ослабляя их, то наоборот. У нее никогда не получается пристегнуть все с первого раза, всегда что-то не так. Она знает, что у нее никогда не получится сделать все идеально.
Сидя в темноте, генерал Турин Мулагеш пытается снова почувствовать себя целой.
* * *
Мулагеш щурится: пассажирский лайнер «Кайпи» подходит к пристани, подобный белому ножу на темной скатерти моря. Она не сразу понимает: это не корабль еле движется – просто у него размер такой. Он огромный, невероятно огромный, почти восемьсот футов длиной. Надо же, раньше такие только для военных нужд и делали, а теперь, по истечении восьмидесяти лет, сайпурская сверхдержава вбухивает огромные ресурсы в роскошный отдых и прочие декадентские забавы.
Однако не гигантский лайнер так бесит Мулагеш, нет. Все дело в том, что она сидит на пристани в окружении многочисленных семейств, голосящих малышей, мрачных подростков, сплетающихся в объятиях голубков-влюбленных и пожилых пар, прямо-таки излучающих удовлетворенность и тихую радость при взгляде на море.
Похоже, Мулагеш – единственная, на кого пребывание в Джаврате не подействовало благотворно. Все вокруг – в легкой тропической одежде, чуть ли не полуголые, а она – нет. Она выглядит совершенно иначе: седеющие волосы собраны в тугой узел, на плечах – чудовищных размеров военная плащ-палатка, прикрывающая протез. Единственная уступка тропическому климату – синие солнечные очки. Впрочем, она их нацепила, чтобы похмельные круги под глазами не так было видно…
Через синие линзы она рассматривает их всех: отцов семейств в коротеньких шортах на слишком длинных худых ногах, неловких, болтающих на своем птичьем языке детишек, таких милых и до боли открытых. Она с завистью наблюдает за ласкающими друг друга любовниками.