В момент препровождения меня в милицейскую машину я заметил своего друга Володю Крысанова с рюкзаком за плечами, который почему-то быстро спрятался за колонну.

Увидев бледного Заура в окружении оперотрядчиков, я очень занервничал, но тем не менее решил подняться на десятый этаж, который всегда называл «нашим этажом» (хотя моя комната была на девятом), чтобы выяснить обстановку. Но, оказавшись на месте, я не увидел никого из знакомых. Все разъехались. Кругом были только абитуриенты.

Тут я почувствовал, что очень голоден, ведь у меня с утра не было во рту ни крошки! Я поднялся в буфет, который, к счастью, еще работал, купил колбасы, кефира и хлеба, после чего, спустившись по лестнице на девятый этаж, прошел в свою комнату.

Комната не была заперта, как я ее и оставил. В гардеробе висели мои рубашки и костюм с двумя галстуками, там же стояли туфли. Всё как до моего неудавшегося исчезновения! И ключ оказался на месте – под подушкой дивана, как мы и договаривались с Зауром.

Я запер дверь изнутри, сел на диван и приступил к ужину, размышляя: «А надо ли мне вообще бежать? Здесь у меня друзья, скоро будет какая-никакая работа. И, возможно, по окончании ссылки в Тюмень я вернусь в институт Штернберга. На Западе же у меня никого нет. Языка я не знаю. Правда, говорю немного по-английски, но очень коряво! И что я там буду делать?» Видимо, давала о себе знать усталость от долгого и напряженного дня. Но вскоре мои мысли опять потекли в привычном направлении: «Нет, здесь оставаться нельзя. Лучше уж подохнуть на границе!»

К тому времени наступила полночь. Я всё же решил пойти и разыскать кого-нибудь из знакомых девушек. Может, у них найдутся какие-то деньги? Ведь Таня Богоявленская еще позавчера была здесь.

Знакомая вахтерша, сидевшая у входа в зону «В», узнав, что я завтра уезжаю и иду попрощаться, пропустила меня, несмотря на поздний час. Но Танина дверь была заперта, и на мой стук никто не ответил. В комнате наших «филологических» подруг толпились абитуриентки.

«Видимо, все разъехались, – решил я. – Сейчас нужно пойти к себе и выспаться, а завтра утром увидеться с Зауром, если его, конечно, выпустят, и выяснить, за что его забирали. Или даже лучше позвонить, прежде чем встречаться».

Мысль о том, что находиться в общежитии МГУ для меня сейчас крайне опасно, мне даже в голову не пришла – в такой я находился эйфории после того, как оторвался от «хвоста» в Калинине.

Открыв ключом дверь своей комнаты, я вошел и сразу увидел, что здесь кто-то побывал. Рюкзак лежал не там, где я его оставил – между диваном и гардеробом, а у двери гардероба. Комнату мог открыть только дежурный зоны. У него есть ключ, который подходит ко всем дверям общежития, но приказать открыть ему могли только кагэбэшники. Кто-то, видно, успел им настучать, что я вернулся! Какой же я дурак! Они ведь наверняка меня здесь ждали. Куда же я еще мог деваться! «Это элементарно, Ватсон!» – вспомнил я известную фразу Шерлока Холмса…

Осмотрев рюкзак, я увидел, что его открывали: узел шнура был завязан иначе. Мелькнула мысль: «Надо скорей уходить!..» Но в этот момент дверь открылась, и в комнату вошли три человека. Один из них был оперотрядчик – я узнал его: пятикурсник с географического факультета. Других я никогда не видел, но они были явно не студенты. Высокий блондин крепкого телосложения в сером твидовом пиджаке с обшитыми серой кожей локтями – явно не советского производства, – видимо, был за старшего. Я сразу всё понял и с тоской подумал: «Ну вот и отбегался!»

– Ты куда собрался? – спросил оперотрядчик.

– В Тюмень на работу. А тебе что за дело?

– Давай рюкзак! Что у тебя там?

– Если нужно, я и сам открою. У меня в нем всё по порядку сложено, и уложить надо по порядку.

Я начал развязывать рюкзак. Показался ствол ружья.

– Давайте начнем с документов! – сказал блондин.

Делать было нечего! Я выложил из большого кармана рюкзака документы, завернутые в пластиковый пакет, зубную щетку, пасту и коробку с леской.

Оперотрядчик последовательно передавал всё это блондину.

«Всё равно они уже знают о долларах», – подумал я и, вынув пакетик с купюрами последним, показал, что карман пустой.

– На ружье разрешение есть? – спросил второй незнакомец.

– Есть. Оно в охотничьем билете зарегистрировано.

Блондин внимательно проверил все документы, включая копию справки о получении подъемных, и дошел до пакетика с долларами.

– Это что?

– Американские доллары.

– Это и так видно, что доллары. Откуда они у вас? – Он, в отличие от оперотрядчика, обращался ко мне на «вы».

– Получил от шведских студентов за помощь в освоении русского языка.

– Пойдемте к нам, оформим всё письменно, – сказал блондин. – Возьмите с собой рюкзак.

Я завязал рюкзак и надел его. Документы и доллары остались у блондина. Он разложил их по карманам пиджака. Все вышли из комнаты, и я запер дверь.

– Дай ключ! – протянул руку оперотрядчик.

– С чего бы это? Там мои вещи. И мне нужно сдать ключ, иначе я не получу справку о сдаче комнаты.

Оперотрядчик махнул рукой, и я положил ключ в карман. Блондин не проявил к ключу никакого интереса.

Мы спустились вниз в зону «В» и съехали на лифте в подвальный этаж, где были расположены комнаты КГБ. Никаких табличек, кроме номеров, на дверях не было; коридор и комнаты выглядели так же, как в общежитии, но все студенты знали, что именно располагалось на этом этаже.

Блондин выбрал ключ из связки и отпер одну из дверей. Это оказался блок с двумя комнатами. Когда мы вошли в левую комнату, блондин приказал второму незнакомцу проверить мои карманы. В карманах штанов ничего не оказалось, кроме мелочи, сигарет и простенькой зажигалки, которую мне подарили шведы. В кармане клетчатой рубахи была записная книжка. Ее изъяли. На ремень внимания, слава богу, не обратили.

После этого блондин приказал мне сесть на диван, попросил оперотрядчика удалиться и начал задавать вопросы. Он подробно расспрашивал обо мне, о моей семье, об экспедициях, о моих связях с иностранцами. О том, как именно и сколько долларов я получил от шведов. Я ответил, что получил пять долларов за двухчасовой разговорный урок и экскурсию в музей геологического факультета. Оказалось, что он знает о нашей последней вечеринке со шведскими студентами.

Пользуясь найденной записной книжкой, блондин прошелся по всем моим знакомым. Я старался отвечать как можно спокойнее и объяснил, что все мои друзья разъехались и здесь никого нет, кроме Заура Квижинадзе да Виктора Трахтенберга, с которыми я в последние дни не виделся. Я всё ждал вопросов про Вилли, но блондин почему-то не упомянул его.

Второй незнакомец всё время что-то записывал. Несколько раз он на короткое время отводил меня в другую комнату блока. Видимо, блондин при этом куда-то звонил.

Так прошло часа три. Составили протокол об изъятии долларов и паспорта. Я уже был готов к тому, что меня сейчас арестуют и куда-то повезут. Но, к моему удивлению, блондин, сложив в одну папку протоколы, мой паспорт и доллары, зевнул, поднялся и сказал:

– Утром разговор с вами продолжится. А сейчас идите спать. Паспорт и доллары останутся у меня.

– А рюкзак? У меня там еда.

– Возьмите с собой.

Он передал мне все остальные документы.

– А записная книжка?

– Она нам еще пригодится.

– А когда завтра-то? – спросил я нарочито мрачно, стараясь скрыть охватившую меня радость.

– Приходите часов в десять.

– Мне завтра нужно сдавать комнату.

– Завтра мы с этим разберемся.

На этом разговор закончился. Было пять часов утра. Я вышел из блока и не спеша поплелся в сторону лестницы. Так же медленно я поднялся на нулевой этаж, после чего тотчас же со всех ног бросился во двор зоны «В» – к выходу из университета.

Выскочив из проходной, я быстро зашагал к зданию биологического факультета, потом повернул и пошел вдоль парка в сторону Мичуринского проспекта. Было еще темно. Пару раз навстречу попались гуляющие пары.