— Разве йоги не проделывают то же самое?
— Ничего подобного. В самом глубоком трансе метаболизм у них составляет девяносто девять, девяносто восемь процентов от обычного. Бродяга же близок к состоянию земляной белки. Для сравнения, у медведя, залегшего на зиму в берлоге, обмен веществ гораздо интенсивнее. Нам пришлось задействовать специальные приборы, но и тогда мы едва не прошляпили импульсы. Чтобы достичь такого результата, кому-то удалось либо вмонтировать ДНК земляной белки людям — предваряя ваш вопрос, сразу скажу: согласно теории трансгенеза, эти геномы несовместимы, — либо изменить химию тела и вызвать искусственную спячку. В любом случае мы видим только результат и пока еще далеки от понимания процесса. — Кто положил обратно пружину и подался вперед. — После укуса зомби быстро реорганизуется функциональная матрица тела. Зараза, проникшая в организм, каким-то образом использует белок фатальной семейной инсомнии, чтобы снова пробудить жертву и поддерживать в состоянии бодрствования, однако за время спячки паразит успевает отключить серьезно поврежденные участки тела, например с огнестрельными ранениями.
Наши бродяги поднимаются, потому что паразит поддерживает моторную функцию мозга, а также некоторых черепных нервов, тех, что отвечают за сохранение равновесия, жевание, глотание и прочее. Однако большая часть органов отключена, и редуцированный поток крови и кислорода вызывает необратимые повреждения высших функций, таких как способность к познанию. Сердце перекачивает совсем мало крови, легкие функционируют на незначительном уровне. Циркуляция питательных веществ сильно понижена, и незадействованные части тела начинает поражать некроз. В итоге мы имеем почти классический случай безмозглого, жаждущего плоти, разлагающегося зомби. Это прекрасно, абсолютно прекрасно в своем безобразии!
Я с трудом подавил желание врезать ей как следует.
— А они вообще могут думать? Решать задачи?
Она пожала плечами.
— Мы не в силах доказать, способен ли бродяга к осознанному мышлению. Неизвестны ни их возможности, ни последствия распространения заразы среди населения. Вероятно, поэтому террористы сегодня и задействовали детей, испытывали патоген на новой тестовой группе. Химия тела у ребенка иная. Но, в общем и целом, мы имеем дело с тупыми механизмами, пожирателями мяса, которые ходят, рычат и кусают. Вот, пожалуй, и все их таланты.
Я фыркнул.
— А боль бродяги чувствуют?
— Они, совершенно точно, не реагируют на нее. Ни малейшего признака. Хотя в больнице мы видели, что они избегают огня. Вопрос, почему… Склоняюсь к мысли, что живой мертвец если и ощущает боль, то уж точно не распознает угрозы болевого воздействия.
— Зато они умирают, — сказал я. — Повреждения мозга или позвоночника достаточно, чтобы проделать с ними такой трюк.
— Верно, и на вашем месте я бы за это зацепился. Но можно ли их ранить в классическом понимании слова… У бродяг есть свойство, которое я назвал бы гиперактивным исцелением. Конечно, они не восстанавливаются полностью, как Вольверин из «Людей Икс», скорее, напрашивается аналогия с автомобильной покрышкой, когда в нее заливают жестянку герметика. Безусловно, если бы раны не затягивались, мы истекли бы кровью, порезавшись о край бумажного листа. Вы наверняка имеете некоторое представление об этом. Так вот, фибрины и гликопротеиносодержащие фибронектины с высоким молекулярным весом связываются вместе, образуя затычку, которая предотвращает дальнейшую потерю крови и, кроме того, обеспечивает структуральную поддержку, чтобы запечатать рану, пока не образуются коллагеновые волокна. У бродяг данный процесс происходит с суперскоростью. Выстрел — и поврежденные ткани восстановились мгновенно. Естественную мутацию мы оценили бы как эволюционный ответ на угрозу частых повреждений, на повышение опасности окружающей среды. Однако это человеческая задумка, и снова скажу: наш доктор Зло держит в руках патент на золотые копи, потому что одно это открытие обеспечило бы потенциальное исцеление или прогресс в лечении гемофилии и прочих болезней крови. А применение подобной технологии в зонах военных действий принесло бы миллиарды. — Кто придвинулся еще ближе. — Если вы со своим отрядом Рембо сумеете вывести гениального безумца на чистую воду, тогда я лично сопру его идею, насобираю патентов, после чего куплю Таити и отправлюсь на пенсию.
— Посмотрим, что можно сделать. — Я вздохнул. — А что насчет лечения, есть ли средство, которое убивает паразитов? Как поддержать иммунную систему?
Она отрицательно покачала головой.
— Организм реагирует на паразитные инфекции иначе, чем на все другие, он не сопротивляется, и болезнь развивается стремительно. На данный момент она считается неизлечимой.
— Шикарно.
— Уничтожить паразита чрезвычайно трудно. В лабораторных условиях, где гормоны роста культивируются из экстрактированных слюнных желез, мы использовали для очистки тканей разнообразные растворители, так вот, они убивают все… кроме проклятых паразитов. Не помог и формальдегид, что меня по-настоящему испугало. Воздействие радиацией, бомбардировка ультрафиолетовыми лучами оказались бесполезными. Мы — я имею в виду научное сообщество — испробовали буквально все на свете, чтобы справиться с ТГЭ, включая воздействие на пораженные участки мозга всеми видами химикатов, в том числе и промышленными моющими средствами, но паразиты не умирают — даже со смертью организма-носителя. Похороните инфицированное тело, выкопайте кости через сто лет… и паразиты будут тут как тут. В конце концов, это просто белки.
— Это все, что вы можете сказать? — спросил я.
— О науке я могу говорить бесконечно…
— Хотелось бы услышать главное. Что мне необходимо знать, когда я поведу свой отряд на крабовый завод?
Готти посмотрела на Грега. Тот ответил кивком. От его прежней отстраненности не осталось и следа.
— Ну, — произнесла Готти, — это касается распространения инфекции.
— Я знаю: зараза передается через укус. Самолично наблюдал достаточно примеров всего три часа назад и видел, как эти твари бросались на детей.
Похоже, на доктора Готти мои слова не произвели впечатления, во всяком случае, сострадания она не выразила. Видимо, была слишком увлечена тем, как ловко устроен механизм нового биологического оружия. Интересно, что бы она почувствовала, окажись один на один с бродягой в запертой комнате.
Готти хитро мне улыбнулась.
— На самом деле все гораздо хуже, чем кажется.
========== Глава 48. ==========
Склад ОВН, Лос-Анджелес.
Вторник, 30 июня, 21.39
— Что хуже?
Мы обернулись. В лабораторию вошла Астрид Хофферсон, следом плелся Ральф. Он выглядел ужасно. Лицо у него было цвета скисшего молока, под глазами залегли темные круги, губы запеклись. Он отрешенно смотрел прямо перед собой и всем своим видом напоминал жертву какого-то кошмарного преступления.
— Привет, Ральф, ты в порядке? — произнес я тихо и двинулся ему навстречу.
— Потом, Иккинг. Сегодня для всех был тяжелый день, но давай поговорим позже.
Грег встал со стула и подошел к нам.
— Капитан, ваш друг, доктор Ингерман, уже познакомился с доктором Готти. И должно быть, майор Хофферсон показала ему записи из больницы.
Ральф на миг уставился в пол, затем глубоко вдохнул и попытался взять себя в руки. Я сам этих записей еще не видел, но после недавней экскурсии в ад прекрасно представлял, какие ужасы клубились сейчас у него в мозгу. И ощущал себя полным дерьмом, потому что позволил втянуть Ральфа в это дело.
— Вы собирались рассказать Иккингу об уровне заражения, доктор? — вдруг неожиданно уверенным голосом спросил он.
— Угу, но он ваш друг… может, сами ему сообщите, — буркнула Готти.
Ральф кивнул. Прочистил горло.
— Иккинг… даже не знаю, что ужаснее — сверхъестественные зомби, как в кино, или то, с чем мы столкнулись здесь.
— Определенно, наши хуже, — сказала Готти.