В горле почему-то пересохло, Регина с усмешкой наблюдала за тем, как Эмма пытается откашляться. А потом сказала:

– Если ты подозреваешь Вэйла, то он тут ни при чем.

Эмма удивленно уставилась на нее.

– Почему?

– Я готова поручиться за него, Эмма, – Регина вздернула подбородок. – Тебе этого достаточно?

Взгляд ее стал очень внимательным.

Эмма вздохнула.

– Ну, вот и зачем это тебе? – немного сердито поинтересовалась она. – Вэйл тебя терпеть не может!

До слов Регины она и не думала подозревать его, тем более, что он весьма удачно оправдался. Теперь же… А почему бы ему не быть в сговоре с Голдом? Он же не покрывает совершенное? Нет. Просто не говорит, кто это натворил. И для отвода глаз провел три – три! – анализа, которые, несомненно, затормозили окончательный результат.

Нет, так можно додуматься до того, что все в этом городе с Голдом в сговоре. Возможно, что даже сама Регина!

– Я просто хочу, чтобы ты не распылялась на кого попало, – невозмутимо пояснила Регина. – Голд – вот кто виноват во всем, что здесь творится.

Эмме показалось, что глаза Регины сверкнули неприкрытой злобой. И она имела право злиться, будучи взорванной в собственной машине. Если Голд и правда приложил ко всему этому руку… О, Эмма даже не бралась представлять, сколько лет тюрьмы ему светит. Много, очень много. Гораздо больше, чем обычно живут люди.

Разговор, тем временем, свернул к Генри. Регина беспокоилась за него, пусть и не так откровенно, но Эмме все-таки было немножко обидно: ей явно не доверяли. Или доверяли, но не до конца. В принципе, не понять Регину было сложно, однако смириться с этим пониманием – гораздо сложнее. Эмма считала, что справляется с сыном: он накормлен, напоен, одет и продолжает ходить в школу. Кроме того, она даже умудрилась уговорить его не злиться из-за того поцелуя – это ли не достижение?

Регина изменилась в лице, когда Эмма рассказала ей про разговор с Генри. На мгновение Эмме даже показалось, что сейчас случится что-то плохое, что на нее накричат, велят убираться или что-нибудь в этом роде. Но Регина взяла себя в руки и даже улыбнулась.

– Что ж, – сказала она, старательно дыша. – Я рада, что у вас с ним наладился контакт. Очень рада.

Эмме показалось, что она услышала сарказм, но уточнять не хотелось. Кроме того, Регина так тщательно пыталась удержаться в рамках заявленной радости, что Эмме было жалко ее разочаровывать.

– Мне пора, – сказала она, вздыхая. – Я…

И вот тут пришлось запнуться и прикусить язык.

Эмма хотела сказать «Я люблю тебя», но не осмелилась. Она отлично помнила, как в прошлый свой визит сюда призналась в этом, однако Лили, Робин и все остальное… Когда же они разорвут этот порочный круг?

– Я знаю, – торопливо кивнула Регина. – Да.

Эмма с облегчением поняла, что никто не ждет от нее этих слов. Она хотела их сказать, очень хотела, и колени дрожали, когда она представляла себе, как произносит их, но… Но не здесь. И не сейчас. Потому что… Просто потому что. Не надо никому ничего объяснять.

Перед тем, как отпустить, Регина задержала руку Эммы в своей и серьезно сказала:

– Будь аккуратнее, хорошо?

Карие глаза ее поблескивали тревогой. Она явно вспомнила рассказ про аварию.

Эмма поцеловала Регину на прощание – нежно, долго. Задержала ладонь у нее на затылке, чувствуя, как неожиданно мягки темные волосы.

– Я буду, да, – пообещала она.

И ушла на подгибающихся ногах, вслушиваясь в звон в ушах. Хотелось обернуться, но тогда, наверно, уйти не получилось бы вовсе.

У них сейчас были совершенно другие отношения. Если раньше Эмма приходила к Регине как на казнь с возможностью получить помилование, то сейчас она шла к ней… домой, да, лучше всего подходило именно это слово. Регина была домом. Эмма где-то слышала, что на самом деле «дом» – это вовсе не здание и не место, это человек. Может быть, она нашла такого? Идеально подходящего ей.

Насчет идеальности она бы, конечно, могла поспорить – сама с собой. Регина была идеальна на сто процентов – и ровно на столько же не была. В ней непостижимым образом сочеталось несочетаемое, но Эмма твердо знала: именно за это она ее и любит. Любит – да, теперь она могла открыто себе в том признаваться. Пусть пока что не вслух, но кто запретит ей об этом думать?

Эмма не думала, что глупая улыбка играет у нее на губах, до момента как села в машину. Там пришлось заставить себя нахмуриться, потому что было странно и дальше вот так улыбаться, однако надолго сменить выражение лица не получилось. Тогда Эмма засмеялась, зажмуривая глаза. Она ощущала себя счастливой. Вот прямо сейчас, в этот самый момент, она была очень счастлива. Потому что не думала ни о чем, кроме Регины.

Звонок мобильника вырвал ее из пленительной пелены. Эмма вздрогнула: незнакомый номер. Улыбка моментально слетела с губ.

– Слушаю.

– Это Август Бут. Ничего, что я вам звоню?

Эмма выдохнула.

– Ничего.

Легок на помине.

– Как вы узнали мой номер?

– Вы шериф города. Он тут повсюду.

Эмма кивнула. Действительно. Иногда все объясняется очень просто.

– Зачем вы мне звоните?

– Я бы все же хотел с вами встретиться, шериф. Я думаю, вам может быть интересно то, что я скажу.

Эмма так не думала, но слова Бута все же заставили ее насторожиться. Может ли случиться так, что он что-то знает о творящемся в городе? Конечно, может!

– Я вас слушаю, – нетерпеливо проговорила она, заняв удобную позу.

– О, нет-нет, это совершенно не телефонный разговор, – было слышно, что собеседник улыбается. Эмма нахмурилась.

– Я не смогу с вами встретиться в ближайшее время. Не сегодня так точно.

Даже несмотря на то, что именно о встрече с ним наврала Регине.

– Ничего страшного, – заверил Бут. – Я никуда не тороплюсь. Сообщите, как у вас появится возможность, – он помолчал немного и добавил: – Всего доброго, Эмма.

Эмма пару секунд зачем-то ждала продолжения разговора, но его, разумеется, не последовало. Тогда она убрала телефон и завела машину.

Вокруг сплошные интриги. Интрига на интриге и интригой погоняет. Что, если Бут специально устроил аварию? Эмма нахмурилась, поглядывая в зеркало заднего вида. Сердце застучало быстрее. Скорее всего, Бут работает на Голда. И наврет с три короба о том, что уведет Эмму далеко от истинного виновника. Да, нет сомнений. В самом деле, что еще он может ей рассказать такого важного? И почему он появился именно сейчас, когда Эмма так близка к тому, чтобы ухватить Голда за шкирку? Да и этот прорыв с монахинями… Именно сейчас, ни раньше и ни позже. Подозрительно? Еще как?

Убедив себя в том, что разговор с Бутом не приведет ни к чему хорошему, Эмма приехала в участок и несколько часов провела за подготовкой документов для Лили. Закопавшись в бумагах, она не услышала, когда в дверь офиса постучали, и вскинулась, когда Лили помахала рукой перед ее глазами.

– Ты не отвечала, я вошла сама.

Эмма быстро встала, потирая глаза. Перевела взгляд на окно, за которым успело стемнеть. Глянула в сторону Азурии, мирно дремлющей за решеткой. И, наконец, обратилась к Лили:

– Да, извини, заработалась. Пойдем, – она кивнула в сторону маленькой переговорной, отделенной от остального офиса стеклом, и сгребла документы в охапку. Лили пошла следом. Эмма опустила жалюзи, не желая, чтобы проснувшаяся Азурия следила за их разговором, и сказала, подавив зевок:

– Я получила анализы на наркотики: они обнаружены почти у всех монахинь. Кроме того, наши ребята провели обыск в монастыре, там целая лаборатория по производству. Я планирую в ближайшее время допросить Азурию, она пока отказывается от дачи показаний в связи с отсутствием адвоката.

Лили кивала, не перебивая. Потом буднично сказала:

– С этого момента дело переходит ко мне. Вести допросы буду я. Ты можешь присутствовать, но список вопросов нужно будет утверждать со мной.

Эмма нахмурилась.

– А…

– Ты слышала, что я сказала, – безэмоционально проговорила Лили, забирая у Эммы документы и принимаясь упорядочивать их. – Я иду тебе на уступку, позволяя участвовать в процессе, тогда как по хорошему мне следовало забрать бы эту монашку в Бостон и там уже разбираться. Так что давай без возражений, это упростит нам жизнь.