Эмма набрала воздуха в грудь, затем резко выдохнула. Сердце стучало как сумасшедшее, срывалось с цепи и норовило выпрыгнуть через горло. Усилием воли заставив себя немного успокоиться, Эмма тряхнула головой и вошла в палату.
Запах. Запах едва не сбил ее с ног. Она знала, что именно так пахнет смерть: чуть удушливо, слегка сладковато, очень навязчиво. Запах заползает в нос и пропадает, как только выходишь из помещения. Ты не помнишь об этом запахе ровно до того момента, как чувствуешь его снова. И тогда тебя пронзает дрожь, потому что где-то рядом прошла смерть и мельком взглянула на тебя.
Эмма неуверенно шагнула вперед, стараясь особо не дышать.
Джефферсон лежал, вытянувшись под простыней, и в первый момент показалось, что он уже умер. Однако когда Эмма приблизилась, веки его дрогнули и приподнялись, показывая глаза: мутные и насквозь больные. Его не было жалко. Разве что совсем чуть-чуть. Ведь он продолжал оставаться человеком.
Подойдя к кровати, Эмма склонилась над Джефферсоном и очень осторожно коснулась его руки.
– Это шериф Свон, – сказала она четко. – Мне передали, что вы хотели меня видеть.
Ничего такого Дэвид не говорил, разумеется. Но чем-то нужно было объяснить свое появление здесь. Хотя с каких пор ей следует оправдываться перед тем, кто собирался убить ее?
Что-то забулькало в его горле, губы зашевелились, глаза расширились, пальцы заскребли по простыне. Приборы запищали.
– Не надо! – испугалась Эмма, наклоняясь еще ниже. – Просто сожмите мне руку, если…
Руку тотчас сжали. Джефферсон неотрывно смотрел на Эмму, продолжая шевелить губами, а второй рукой, из которой торчала игла капельницы, пытался стащить с лица кислородную маску. Эмме пришлось ему помочь. В горле умирающего снова забулькало, он закашлялся, жадно дыша. Эмма подавила порыв отстраниться. Ей нужно было услышать то, что Джефферсон хотел ей сказать. Она чувствовала, что это будет чем-то важным. Это должно было быть чем-то важным. Внутри нетерпеливо переливалось ожидание, подогревающее кровь.
Покрасневшее от усилий лицо Джефферсона вдруг побелело в один миг. Он задергался, повязка его напиталась кровью, Эмма уже готова была звать медсестру, как вдруг услышала отчетливое:
– Голд.
Взгляд его устремился куда-то поверх плеча Эммы.
Эмма замерла.
– Что? – она, сама того не осознавая, с силой сжала пальцы умирающего.
– Голд, – свистяще повторил Джефферсон. Глаза его уже были пустыми, в этом мире ему больше не на что было смотреть. Последний выдох сорвался с серых губ. Джефферсон умер, а Эмма продолжала сжимать ему руку и надеяться, что он скажет еще немного.
– Да что же вы все о Голде-то говорите, – пробормотала она, когда поняла, что Джефферсон уже ничем ей не поможет. Черты лица его вмиг заострились, рот чуть приоткрылся, веки не трепетали, а в груди не слышалось клокотания. Эмма очень осторожно высвободила свою руку, вытерла ее о штанину и покачала головой.
Руби тоже вспоминала Голда перед смертью. Черт побери, и здесь он. Явно нужно…
Эмма не сдержала вскрик, когда, повернувшись, увидела, кто стоит у нее за спиной.
– Что вы тут делаете? – тут же спросила она. Вбежавшие в палату медсестры отстранили ее от Джефферсона и принялись его реанимировать. Эмма уже не смотрела туда: все ее внимание было приковано к ухмыляющемуся Голду.
– Что такое, мисс Свон? Вы считаете, я не мог навестить своего старого друга?
Старый друг? Что могло связывать этих двоих?
Голд наигранно прижал руку к груди.
– И вот он умер, а вы отняли у нас с ним последние минуты.
Эмма, уже понявшая, что Джефферсон просто увидел неприятного посетителя, а потому назвал его по имени, с вызовом ответила:
– Мне кажется, что все наоборот!
У нее у самой принялось клокотать в груди. Подумать только, она так надеялась, что Джефферсон сообщит что-то действительно важное, а тут…
– Выйдите! – сердито потребовала одна из медсестер, принимающая участие в суете вокруг Джефферсона. – Немедленно!
Эмма, не спуская с Голда взгляда, пошла к двери. Голд, продолжая ухмыляться, двинулся за ней. Оказавшись в коридоре, Эмма требовательно спросила:
– Кто вас пропустил?
Она осмотрелась в поисках Дэвида, но его поблизости не оказалось. Вот куда он делся? Ничего, еще будет шанс выговорить ему!
Голд оперся на трость и прищурился. Выглядел он как всегда замечательно: отглаженная рубашка, узкий галстук в тон, пиджак, явно дорогой, начищенные ботинки и брюки со стрелками. Эмма сама не знала, зачем оглядела его столь тщательно. Может быть, чтобы найти то, к чему можно придраться. Но увы: даже белый платок, торчащий из нагрудного кармана, был на своем месте.
Эмма сжала кулаки, попутно прислушиваясь к возне в палате. Неужели они всерьез хотят вернуть Джефферсона на этот свет? Уже столько времени прошло…
– Меня не надо пропускать, мисс Свон, – отозвался Голд. – Я сам прихожу туда, куда мне хочется.
Эмма невольно вспомнила их последнюю встречу и сглотнула. Сейчас снова пойдут угрозы? Когда же она уже к ним привыкнет…
– Везде, где случаются неприятности, появляетесь вы, мистер Голд. Это может быть как-то связано?
– Вам виднее, мисс Свон. Везде, где есть трупы, есть вы. Это может быть как-то связано?
Голд парировал абсолютно спокойно, а вот сердце Эммы пропустило удар.
Что? Он пытается обвинить ее во всех этих убийствах? Или просто ляпнул наугад, а теперь ждет реакции? Нет, этот мистер ничего никогда не говорит наугад, наверняка готовит свои речи задолго до того, как выйти из дома!
- Мне нужно побеседовать с вами, - сказала она таким тоном, чтобы не осталось сомнений: отказ не принимается. Голд очень внимательно посмотрел на нее, затем кивнул с ленцой.
- Как пожелаете, мисс Свон. Прямо тут? – он обвел тростью коридор. – Расположимся на подоконнике? Или на полу?
Он издевался, отлично зная, что Эмме нечего ему предъявить.
- Думаю, вам не составит труда спуститься в кафе. Ведь не составит?
Эмма резко развернулась и пошла к лестнице, мстительно думая, как неудобно будет Голду. Что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последним. На самом деле стоило бы остаться у палаты Джефферсона, раз уж Дэвид куда-то запропастился, но Эмме уже порядком надоело отпускать Голда просто потому, что против него никто не осмеливался свидетельствовать. Нет уж, сейчас она задаст ему все интересующие ее вопросы и поглядит, что он ответит. Или не ответит.
Спуск по лестнице, как Эмма и предполагала, занял немного больше времени. Голд делал это достаточно неуклюже, чтобы Эмма ощутила глухое раздражение. В последнее время она совершенно перестала жалеть людей. Может быть, потому, что они этого не заслуживали? Голд не мог не чувствовать, вероятно, поэтому он все поглядывал на Эмму со смесью злобы и равнодушия, никак, видимо, не в состоянии определиться, что же важнее испытывать в данный момент.
- Что вас связывало с Джефферсоном?
Эмма сидела напротив Голда и смотрела ему прямо в глаза: прием, который может вывести из себя кого угодно. Можно еще и не моргать – для пущего эффекта. В кафе, кроме них, никого не было, так что можно было даже голос особо не понижать.
- Я же вам уже ответил, мисс Свон. Мы старые знакомые. Что вам непонятно в этих словах? – Голд ухмыльнулся и прищурился. Взгляд Эммы он держал с упорством и, кажется, собирался ответить таким же.
- Хорошо, - улыбнулась Эмма, - я перефразирую. Что Джефферсон был вам должен?
Она спросила наугад, предполагая, что Голд действительно мог бы заключить с ним какую-то сделку и, например, вытащить из психушки. Тем не менее, кажется, вопрос ее попал точно в цель: щека Голда дернулась.
- Я не вижу разрешения на ведение допроса, мисс Свон.
- Это потому, что я не допрашиваю вас, мистер Голд. Мы ведь не хотим, чтобы я допрашивала, правда? – Эмма продолжала улыбаться и смотреть прямо в глаза. Держала себя в руках, потому что нельзя было впадать в истерику и бить Голда, чтобы выбить из него все ответы. А руки чесались, ой, как чесались… Признаться, в определенные моменты Эмма готова была ударить кого угодно, если бы это привело ее к нужным ответам. А временами она почти искренне жалела, что сказки Генри о проклятии – всего лишь сказки, и нельзя взять и намагичить что-нибудь с кем-нибудь. Наверное, это отлично помогло бы!
