Литмир - Электронная Библиотека

1.

– Хлопец, давай к столу! Да ты не стесняйся, садись, я ж от всей души. Вон, гляди, сальце домашнее, с прожилками, ты такого отродясь не едал. Огурчики с огорода, сам растил, сладкие, аж во рту тают. Горилка, тоже домашняя, чистая, как слеза. Это тебе не какая-нибудь там отрава «на бруньках», а настоящий буряковый первач. Давай, хлопчик, без церемоний. Нам ведь до Москвы ещё ого-го сколько вместе ехать.

Пожилой хохол, плотно сбитый, кряжистый, с широкой костью, по-хозяйски разложил на столике нашего купе домашнюю снедь, может и не слишком богатую по ассортименту, зато в огромном количестве. Одному столько не смолотить, это уж точно. Однако я отказался.

– Я не ем сало.

Он удивлённо вскинул левую бровь и сокрушённо покачал головой.

– Считай, хлопец, что ты ещё и не жил. Без сала нельзя, в сале – источник жизни, сало и есть сама жизнь.

Я не любил сало. Я его ненавидел. Когда-то давно, в другой жизни, моё отношение к салу было вполне лояльным – как и ко всем другим составляющим моего привычного рациона. Но чеченская бойня напрочь отсекла мою прошлую жизнь, обнулила ценности, коренным образом изменила привычки, пристрастия, взгляды на жизнь. С войны я пришёл другим человеком. Прежний Иван Рукавицын навеки остался на поле боя. Убит, уничтожен, втоптан в жирную чеченскую грязь, пеплом развеян по ветру.

«Сало в окопах» – так мы их называли. Тех украинских наёмников, которые добровольно вступали в бандформирования чеченских боевиков и сражались против российских федеральных войск. По жестокости они превосходили даже чеченцев, не уступая, пожалуй, лишь афганским и арабским наёмникам. Этих «братьев-славян» в плен не брали, и они это знали. Знали, что прощения им не будет никогда. Поэтому дрались отчаянно, до последнего патрона. Было среди них немало снайперов.

Помню, захватили как-то наши бойцы одного такого хохла-оборотня, вместе с его «эсвэдэшкой». Сколько уж он наших бойцов положил, один Бог знает. Здоровый рыжий детина, наглый, сытый, холёный, всё ухмылялся и требовал представителей ОБСЕ. В кармане его бушлата мы нашли с десяток жетонов-«смертников» – всё, что осталось от наших ребят, павших на поле боя. Этого было достаточно, чтобы решить судьбу «коллекционера». Всю ночь наши пацаны крутили его на «тапике», периодически обливая водой, а утром всей ротой отметелили так, что ни одной косточки целой не осталось. Спесь с него слетела в два счёта. Переломанного, всего в крови, бросили в яму. Три дня его там держали, без воды и пищи, а потом вынули и повесили за ноги на самом высоком дереве – чтоб его землякам с «чеховской» стороны хорошо видать было.

Эти жетоны ещё долго стояли у меня перед глазами. Меня преследовало одно и то же видение. Тихое украинское село, в центре – крепкий, богатый домина. В горнице, в кресле-качалке, сидит этот рыжий «герой войны» и покуривает трубку. Рядом суетятся ребятишки, счастливая жинка накрывает на стол. Семейная идиллия… За его спиной, на стене, висит фотография: он в камуфляже, со своей «эсвэдэшкой», на фоне заснеженных гор, а вокруг – смуглые бородачи, собратья по оружию, под зелёным знаменем ислама. Ниже, под фотографией, аккуратно развешаны «смертники» – боевой трофей. А рядом другое фото, пожелтевшее от времени: его дед с группой советских бойцов на фоне рейхстага. Герой другой войны.

Так могло быть. Но так не стало: рыжий хохол с той войны не вернулся…

Я ненавидел сало. Но объяснять причину моему случайному попутчику я не буду. Мне вообще не хотелось с ним ни о чём говорить.

Однако он не отставал.

– Послушай, хлопец, я ведь не слепой. Вижу, гложет тебя что-то. Война?

Я вздрогнул. Прямо в точку попал.

Он кивнул.

– Можешь не отвечать, парень, и так всё ясно. Что, видать, крепко насолили тебе хохлы?

– Дед, давай закроем эту тему.

– Да ты погоди, хлопчик, не руби с плеча. Знаю, много моих земляков подлости наделали на той войне. Но ты на всех-то не серчай, хлопец, по нескольким выродкам обо всём народе не судят.

– А я и не сужу, не моё это дело – судить кого-либо, – начал горячиться я. – Живите как хотите, а в душу ко мне не лезьте. Не люблю я этого.

– Как знаешь, парень.

Он надолго замолчал. А потом сказал, взвешивая каждое слово:

– И всё же, если можешь, прости нас за всё. Земля-то у нас одна.

Я махнул рукой и вышел из купе. Разбередил мне душу этот старый хохол.

Очень хотелось курить.

2.

Я не сразу пошёл в тамбур. Опустил в коридоре окно и подставил пылающее лицо свежему майскому ветру. Мимо проносились бескрайние поля, едва тронутые зеленью, вдоль железнодорожного полотна тянулась бесконечная лесополоса. Изредка, словно из ниоткуда, возникали деревушки и тут же исчезали. Мелькали, подобно двадцать пятому кадру, крохотные полустанки. Май – моё любимое время года. Природа ещё только пробуждается от зимней спячки, но уже по-летнему тепло. Нет ещё того буйного июльского разнотравья, трава на полях и листва на деревьях робко распускаются навстречу весеннему солнцу, словно опасаясь, что зима ещё может вернуться и загубить едва зародившуюся жизнь. Только в мае листва имеет тот неповторимый светло-зелёный цвет, который грубеет с наступлением лета, а к августу она покрывается слоем пыли, отчего листья и трава кажутся серо-зелёными, грязными и старыми. Май для меня – символ молодости и возрождения к жизни…

– Пассажир, закройте окно! – ворвался в мои думы строгий голос проводницы.

Тьфу! Как мимолётны в нашей жизни минуты покоя!.. Я сунул в зубы сигарету и потопал в тамбур. Настроение было испорчено окончательно.

В тамбуре было накурено, хоть топор вешай. Помимо меня, здесь топтался ещё один мужичёк. Примерно моего возраста, с ёжиком жёстких волос на голове, с пухлыми, как у хомяка, щеками. Увидев меня, он дружелюбно улыбнулся, обнажив два по-заячьи крупных верхних резца. Чем-то в этот момент он был похож на Макаревича.

– Куда едешь, друг? – спросил он.

– В Москву, – ответил я односложно. Мне не очень-то хотелось заводить новое знакомство.

– А сам откуда будешь?

– Из Москвы.

– Это потому что земля круглая, да? – хихикнул он. – А я из Синегорска. Туда и еду, с семьёй. Слыхал такой город?

Я кивнул. Объяснять, что я сам родом из этого небольшого городка в самом центре России, я не стал.

– Неужто слыхал? – не отставал он. – Его и на карте-то с трудом найдёшь. Слушай, друг, выпить хочешь? – внезапно изменил он направление разговора. Вернее, монолога, поскольку я практически молчал.

Выпить сейчас не помешало бы. Может быть, это хоть как-то развеет мои мрачные мысли.

– Хочу, – согласился я.

– Так чего же мы ждём? – обрадовался он. – Идём ко мне в купе, у меня бутылочка хорошей водки припасена, а одному пить как-то не в кайф. Ты в каком купе едешь?

– В четвёртом.

– А я в пятом. Соседи, выходит. Меня зовут Руслан.

Он протянул мне руку. Я нехотя её пожал. Рука была пухлой, мягкой, не привыкшей к физическому труду.

– Иван, – представился в свою очередь я.

Мы выкинули в пепельницу свои окурки и вышли в коридор.

Коридор был пуст, пассажиры сидели в своих купе и потихоньку маялись от клаустрофобии. Мы прошли уже половину пути – Руслан впереди, я следом, – как дверь одного из купе распахнулась и из него вышла женщина. Не первой молодости, но с хорошо сохранившейся фигуркой и симпатичной мордашкой. В тайниках моей памяти при виде её что-то всколыхнулось, всплыли какие-то смутные образы чего-то очень далёкого, почти забытого. Я мотнул головой, стряхивая наваждение. Нервы всё это, нервы…

Женщина увидела нас и замерла. Её напряжённый взгляд буквально буравил нас. Потом вдруг сорвалась с места и бросилась нам навстречу. Бесцеремонно отстранив в сторону моего спутника, она буквально повисла у меня на шее.

– Ванюша! Рукавицын!

Я аккуратно, но настойчиво отстранил её от себя. Вгляделся в её лицо.

1
{"b":"636759","o":1}