лежа на животе, в спокойную воду у причала. День как жизнь - живешь на пороховой бочке.
Как сейчас встану и пойду покурю почти от нечего делать. Слишком много стал курить в последние несколько месяцев. Еще одно предложение! Еще одно! Чтобы текст казался глупым, никаким, лежачим. Чтобы текст был мной. Жир обрастает. Точка.
Назови товарища отставным офицером. Пустотихо в комнате. Меня греет сквозь и это единственное, что меня греет, кроме моей любви.
Предсонный час ночи, тиски сна уверенно давят меня к кровати. Круг твоего общения снова сузился, почти сузился к моменту, когда тебя никто не помнит, когда тебя никто не вспоминает и это абсолютная смерть. Не записал тысячу мыслей, потому что мыслей нет. Пустые зрачки, которым я пытаюсь придать смысл. Заученные автоматические потягивания, дрыганье, бурчание, тяжелые, как там говорят и пишут? налитые свинцом веки.
Пора двигаться дальше. Засыпаю.
Во мне курсируют люди. Сшибает лбами друг о друга переработанный круг, сжимает в висках под видом расползающейся головной боли. У меня осталось всего 13 пустынных минут, 7-10 минут на туалет, 20 минут, чтобы дойти к боксерскому залу. Что я хочу сказать? Зачем я сижу в этом кафе-поезде и пишу?
Устало с каждым днем ломает меня игра. Жучит, обманывает, снова дает надежду. Окрыляет, пускает вспять, живительно губит. Стушевывается комната. Я уже стушеванный в ней. Сжатая, подвальная, хоть и на втором этаже. Рыбий глаз. В длинном зале 10 человек, включая меня. Пытаюсь развернуть на столе сквозь и хочу (и боюсь и не делаю одновременно) всмотреться в глаза других. Ритуал, который с детства веду в себе, дал плод - сквозь пустое как рыскающий в форме пустотной. Меня распыляет неощущение всего. Сквозь близко и слишком далеко. Немного задыхаешься. Ощущаю тревогу где-то в углу. Но пару лет назад я привык к тревоге, она не делает меня несостоявшимся. Интересно, если бы я не способствовал панике... К чему это все? Зачем ты хочешь передать этот опыт? Кому он нужен? Зачем я двинулся по этому пути? Я его сам выбрал и захотел как подсказанный способ ты квач борьбы с удушьем. Будешь ли ты счастливым? Я верю, что да, потому что это имеет для меня значение. Глоток сладкого кофе с молоком. Болит рука. Сейчас на боксе я выжгу всю дурь в себе. Лихо бродит воздух по несуществующим рифмам, я показываю ничего никому. Густое пространпустоннство с ррржжжсссоккоб ли-ли-ли. Кусками вспоминаю слова. С-с-с мерть. Люди спрашивают о смерти. Мне страшшшшнноо им отттвечать. Страшно давать пустую надежду райскую. Пусть и райскую. Глубина, молот, кис, лик, пасть, я, ты, голод, море, горы, я украду твою фразу - это памятник моему прошлому. Она не хочется купаться в медовой пахлаве, рыбачий поселок мира, тундра, папа-отец, молочное, липкое, удушье, во славу рая. Папа говорил, что если выбирать между горем и ничем, то он выбирает горе.
У него загорелось сердце. Сначала несколько рывков, потом тупая давящая боль на секунду-две, слова - это не сердце, а плотная опухоль в легком. Сглотнул, схватился за левую грудь, раскрыл глаза. Чуть онемели пальцы на ногах от страха, верхняя часть спины покрылась мелкой гусиной кожей. Нет мыслей о вызове скорой и уж точно нет мыслей о том, чтобы позвонить кому-то из близких. Пару дней. У тебя всегда всего лишь пару дней. Одними обещаниями кормишь. Давай деньги, еду и все. Эту фразу вставлять нельзя. От этого зависит моего будущее. Я напишу это, милая моя, я тебе обещаю. И это, милая моя, последняя фраза. И это сквозь посвящается только тебе. И это только начало. Единственное - разливающийся прозрачный страх, подходящий к горлу и давление в левой груди, огненный шар. Сердце выворачивалось, крутилось, восполняло горячей, но словно ледяной, кровью все. Исчезло все, осталось только горящее сердце - сосредоточение жизни, близкое к краю навылет. Позвонил. Сказал настоятельно, что книга его первая пришла. Надо забирать.
И это был диалог двух полноценных поэтов. А кто ты, Толик? Шизофреник? Я - тот человек, который проберется сквозь все, чтобы добраться в голову, если ты хочешь, чтобы я сформулировал. Мир истекает. Бумага с ручкой на твоих глазах превратились в заметки на телефоне. Ты присутствуешь на рубеже, ты ж весы, еб твою мать. Жизнь потом берет свое. Я пишу записки из параллельного мира, как поет брат, письма с границы между светом и тенью, Середина скрипит по швам. Слишком вязко. Глубоко. Тянет. Сжимает по сторонам. Жизнь не будет диктовать мне правила.
Соркош объявился на страницах. Все, что я не делаю - делаю. Соркош знал, что он появился. В тот момент, когда он появился, он знал, что его пишут. Рисуют. Сыграли. Представили. Она сказал. Ссылка из интернета на Новый Завет полностью. Что? Более-менее перевод. Любой перевод читай, нет тут правильного. Все правильные. Все. Забудь. И тут появляется новый персонаж - Эммануил.
- Во славу Иссу, - говорит Он.
И страшно мне было, но ради вас поставил, и не получалось, запятую после, чтобы показать, что вы все можете. Как я дописал это предложение. Как написали его вы? Где Бог? Заставь меня, Боже, писать твое имя с маленькой буквы. Грешу? Грешен? Такие вот сложились дела. Где ты? Отца-батеньку уважай, да о себе не плошай. Истина Иуды.
- Превращать собой людей в шизофреников, дорогой Джойс - неблагодарное дело. Вы шизофреник? Это ваши проблемы. Не заебывайте меня своей хуйней. Не заебывайте своей хуйней других. Если они есть. Даже если их нет, не заебывайте меня. Вы не имеете права. Все согласны? Все. Судья, огласите вердикт? Смерть? Нет, не согласен. И мой голос тоже будет учитываться.
- Отче наш только что изгнал демона. Если ты веришь в демона, демон появится. Если ты не смотришь на него и не думаешь о нем, демон пропадет. Иногда виляет ушами, но стоит лишь...
- Нет, я не занимаюсь искушениями. Дальше своими силами, судья, я вас понял. И опять по накатанной. Катарсис - драма. Драма - комедия - трагикомедия - драма. Жизнь.
- Нет. Вспомнили больные почки, - подумал СОРКОШОАТАЕЛЬ.
Я даже не удивился, друзья. Это невероятно. Я тащусь. Писать книги - это просто вышка. Минутка рекламы - музыка и одежда, стиль говор движение, все или ничего, все и ничего является полнейшим против чтения и написания книг. Эксперимент. Даю книгу. Его могу посоветовать. Остальных - нет. Хотя они есть. На уровне или даже больше, чем на уровне. На уровне ровном всего. Все, отошел. Вот вам поток сознания, а не эта ваша чистая прекрасная патока сознания. Холодильник только что клацнул. Друг писал о предметах. Живых предметах. И в книге и в телеграмме. Жесть. Если женщина увидит, что ты часто включаешь (точнее, почувствует) фонарик в комнате, когда вы спите, то она будет знать, что ты боишься. Даже поворачивать телефон. Опустить телефон и посмотреть вглубь комнаты? Да, это возможно. Сняли футболку?
- Вот так, - сказал Соркошу друг.
Т9 - бешеный язык. Соркошоатаеля он знал. Но как только я начал писать опять, он его забыл. Специально. А теперь, люди? Почему мою книгу запрещают роботы? Я знаю, что ты смотришь. Я тебя чувствую, Чужой. Как бы ты мне не запрещал писать буквы, я все равно буду их писать. А люди все равно будут их читать. Изыди!
Вот что значит чувствовать себя настоящим.
Слышал где-то фразу, что ортодоксальные считают так: если ты сделал что-то хорошее, то надо не скрывать это, как вас учили (если учили), а сразу всем рассказывать. Не скрывать в душе радости и счастья от совершенного хорошего поступка. Гордость твоя за самого себя. Быть нараспашку. Я грешен и забирайте меня таким, но грех на душу я не возьму. Это верная трактовка фразы, которую более емко озвучил кто-то из моих знакомых? Если нет, я не хотел. Просто представьте, как мало у меня информации. Зная это, как я могу дальше продолжать? А что мне еще остается делать? Держи линию толерантности. Я ведь и держу. Держи крепче.
Я не хочу знать ничего о своих болезнях. Ведь то, что я знаю о них, и то, чем они на самом деле являются - это совершенно разные вещи. Вас пугает возможность?? Не буду ставить еще один восклицательный. Видите. Думаете, я многого не расскажу? Да, признаю, я скрою. Или опишу метафорично. Скрывать специально для текста не буду. Я так не сделаю. Я просто опущу некоторые куски глубоко - они есть, но только для тех, кто не осудит и готов меня простить. Не считаю нужным исповедоваться перед толпой. Исповедаюсь только для тех, кто достоин исповеди. Пусть и моей.
