Безумие XX века: смешивать абсолютное и логическое. Даже для таких разных умов, как Парен[116] и Арагон.
11 июня 1951 г.
Письмо от Режин Жюнье: она заявляла о своем намерении покончить с жизнью.
Творец. Разбогател на своих книгах. Но они перестали ему нравиться, и он решает создать Великое Творение. Он занят исключительно своим Творением, неустанно переписывая его. Постепенно в доме воцаряется безденежье, потом нищета. Все рушится, а он живет, и жизнь его ужасающе счастлива. Болеют дети. Приходится снимать квартиру, вся семья ютится в одной комнате. А он все пишет и пишет. Жена становится неврастеничкой. Идут годы, и в этом тотальном запустении он все пишет и пишет. Дети бросают его. В тот день, когда жена умирает в больнице, он ставит последнюю точку, и человек, сообщивший ему о несчастье, слышит в ответ: «Наконец-то!»
Роман. «Его смерть была лишена романтизма. Двенадцать человек посадили в двухместную камеру. Он стал задыхаться и потерял сознание. Он умирал, прижатый к засаленной стене, а все остальные отвернулись от него, устремившись к окну».
N.R.F.[117]. Любопытное место, призванное вдохновлять писателей. Но именно здесь они утрачивали радость письма и творчества.
Счастье требовало от нее всего, даже смерти.
Естественность не может быть врожденной – она может быть только приобретенной добродетелью.
Отвечая на вопрос о десяти самых любимых словах: «Мир, боль, земля, мать, люди, пустыня, честь, нищета, лето, море».
Голоса вечности: Деметра, Навсикая, Эвридика, Пасифая, Пенелопа, Елена, Персефона.
О свет! Так восклицают герои греческих трагедий, брошенные на произвол смерти или ужасного рока.
Человек 1950 года: занимался блудом и читал газеты.
У меня всегда было впечатление, будто я в открытом море: чувство опасности на пике высшего счастья.
Г.[118], или симулятор. Считая себя не от мира сего, он делает вид, будто живет в реальности. Играет и не скрывает своей игры. Да так хорошо, что невозможно поверить, что он всего лишь играет. Он симулирует дважды. И еще раз: часть его самого совершенно реально связана с плотью, наслаждениями, властью.
Принимать все, как есть, – разве это признак силы? Нет, скорее рабства. Принимать то, что уже случилось. А в настоящем – борьба.
Истина – не добродетель, а страсть. Поэтому ей никогда не быть милосердной.
Языковые автоматизмы М.: Вообще. – В общем и целом. – При всем при том… Ну, знаете ли, да… ну знаете ли… – Мне кажется, она совсем не интересна. – Она никому не верит, это неприятно. – Да что вы говорите! Не могу поверить, это надо увидеть своими глазами. – Уникально. – Когда ее должны были оперировать… – Как вилки и ложки из разных сервизов. – Все это болтовня, вот и хорошо, платить будешь ты. – Ты только вспомни, знаешь, у нее был шик. – И пятое и десятое. – И вместе с тем… – Ты как эксгибиционист (мужу, выходящему без свитера).
Там же. Один солдат, подшефный Огюсты, выразил ей признательность в следующих словах: «Мадам Пельрен, вы были для меня хуже, чем мать». Она рассказывает о бомбардировке Нанта. Застигнутая врасплох на улице, она с подругой спряталась под какой-то дверью. «На мне были лисьи меха и новый костюмчик. Когда все закончилось, я обнаружила на себе одну комбинацию. Подруга исчезла под развалинами. «Я стала вытаскивать ее за волосы. От нее осталось лишь…». «А в это время муж мой предавался любовным утехам и вряд ли думал о том, что я выбираюсь из-под обломков… Накануне мне сделали паспорт. В графе «особые приметы» я поставила прочерк, на следующий день моя физиономия была неузнаваема».
Баптист, просидевший пятьдесят дней и пятьдесят ночей в темном карцере Бухенвальда. «Когда я вышел, концентрационный лагерь показался мне таким же прекрасным, как свобода».
«Единым существом они живут – те, кто в любой момент находят силы, чтоб расставание избрать». Гёльдерлин, «Смерть Эмпедокла».
Там же. «Ведь ты рожден для светлых дней».
Там же. «Пред ним в час радостной кончины, в священный день Божественное скинуло покровы».
Жестокость адмирала Колчака, как считает Виктор Серж, позволила чекистам в русской компартии взять верх над теми, кто выступал за гуманность.
1920 год. Отмена смертной казни. В ночь перед объявлением декрета, чекисты убивают заключенных. Через несколько месяцев смертная казнь была восстановлена. Горький: «Когда мы прекратим убивать и проливать кровь?»[119]
Виктор Серж. «Все, созданное в СССР, было бы сделано гораздо лучше, если бы этим занималась советская демократия».
Предисловие к «И. и Л.». Мой дядя[120]. «Как и все в ту эпоху, он был вольтерьянец и проповедовал самое жестокое презрение к людям вообще и к собственной буржуазной клиентуре в частности. Блистал в жанре сатиры и анафемы. У него был сильный характер, и под его влиянием я стал трудным человеком. Теперь, когда он умер, мне грустно, когда я в Париже вспоминаю о нем».
