Дарю поглядел пристально в одном направлении, в другом. На горизонте – только небо, нигде ни души. Учитель повернулся к арабу, недоуменно на него взиравшему, протянул ему сверток. «Возьми, – сказал он. – Здесь финики, хлеб, сахар. Можно продержаться два дня. Вот еще тысяча франков». Араб взял сверток и деньги и держал их перед собой, не зная, что с ними делать. «Теперь смотри, – сказал учитель и указал на восток. – Вот дорога на Тингит. Идти два часа. В Тингите администрация и полиция. Они тебя ждут». Араб глядел на восток, все так же прижимая к груди узелок и деньги. Дарю взял его за руку выше локтя и, не слишком церемонясь, оборотил лицом к югу. Внизу, у основания склона, виднелась едва различимая тропинка. «Эта тропа пересекает плоскогорье. За день доберешься до пастбищ и первых кочевников. Они примут тебя и приютят, как у них принято». Араб повернулся к Дарю, в глазах его зрела паника. «Послушай», – начал было он. Дарю замотал головой: «Нет. Молчи. Дальше пойдешь один». Он развернулся, сделал два шага по направлению к школе, еще раз в нерешительности взглянул на неподвижно стоящего араба и продолжил путь. Несколько минут он шел, не оборачиваясь, слыша лишь звуки собственных шагов: гулкий стук по мерзлой земле. Затем оглянулся. Араб стоял все там же, над склоном, только руки опустил и смотрел вслед учителю. Дарю почувствовал комок в горле. Он выругался, махнул рукой и пошел дальше. В следующий раз он остановился не скоро. Когда он обернулся, на пригорке уже никого не было.

Дарю заколебался. Солнце стояло высоко в небе и начинало припекать голову. Он поворотил назад, пошел сперва неуверенно, затем все быстрей и решительней. Когда он достиг пригорка, пот лил с него градом. Он взбежал по склону и на вершине остановился, с трудом переводя дыхание. Скопление скал на юге четко вырисовывалось на голубом небе, на востоке же равнина уже мрела от зноя. И там, в дымчатом мареве, Дарю с болью в сердце различил фигуру араба, плетущегося по направлению к тюрьме.

В тот же день учитель стоял у окна классной и глядел, не видя, на яркий свет, низвергающийся с небес на все пространство плоскогорья. За спиной у него висела грифельная доска, на которой среди меандров четырех рек Франции он обнаружил начертанную неумелой рукой надпись: «Ты выдал нашего брата. Ты за это заплатишь». Дарю глядел на небо, на плато и дальше, на невидимые ему земли, простиравшиеся до самого моря. В этом обширном краю, который он прежде так любил, он был один.

Художник Жильбер Иона верил в свою звезду. По сути дела, только в нее он и верил, хотя испытывал уважение и даже своего рода преклонение перед верой других. Впрочем, в его собственной вере тоже имелся некий смысл: он был твердо убежден, что, пусть даже незаслуженно, многого достигнет. И вот, когда Ионе было лет тридцать пять, вдруг с десяток критиков внезапно стали оспаривать друг у друга славу первооткрывателя его таланта, он же при этом не выказывал ни малейшего удивления. Однако его безмятежность, которую некоторые приписывали самодовольству, напротив, объяснялась доверчивой скромностью. Иона скорее воздавал должное своей звезде, нежели своим заслугам.

Он удивился сильнее, когда один торговец картинами предложил ему ежемесячную сумму, которая могла избавить его от всех забот. Архитектор Рато, с лицейских лет любивший Иону и его звезду, тщетно доказывал ему, что эта сумма всего лишь позволит сводить концы с концами и что торговец ничего на этом не потеряет. «Все равно», – отвечал Иона. Рато, который только своими силами добивался успеха во всех начинаниях, распекал друга: «Что все равно? Торговаться надо». Ничего не помогало. В душе Иона благодарил свою звезду. «Как вам будет угодно», – сказал он торговцу. И оставил должность, которую занимал в отцовском издательстве, чтобы полностью посвятить себя живописи. «Какая удача!» – говорил он. А про себя думал: «Удача по-прежнему на моей стороне».

Сколько он помнил себя, везение никогда не покидало его. Так, он был глубоко признателен родителям за то, что они не слишком донимали его воспитанием и у него было время мечтать, а также за то, что они расстались по причине супружеской измены. Во всяком случае, именно этот предлог приводил отец, забывая уточнить, что речь шла о довольно необычной измене: он не мог перенести, что его жена, воистину святая мирянка, не видя в этом ничего дурного, посвятила себя благотворительности и жертвовала собой ради страдающего человечества. Однако муж претендовал на безраздельное владение добродетелями супруги. «Надоело, – говорил этот Отелло, – что мне изменяют с бедняками».

Для Ионы это недоразумение оказалось выгодным. Его родители, которые откуда-то узнали, что из детей разведенных часто вырастают убийцы и садисты, наперебой баловали сына, лишь бы задушить в зародыше возможность столь неблагоприятного развития. Чем менее заметными были последствия удара, как они думали, по психике ребенка, тем больше они тревожились: невидимые раны могли быть самыми глубокими. Стоило Ионе заявить, что у него все в порядке и день прошел удачно, как обычная родительская тревога становилась почти маниакальной. Они удваивали заботы, и у ребенка уже просто не оставалось никаких желаний.

Благодаря этому предполагаемому несчастью у Ионы наконец появился любящий брат в лице его друга Рато. Родители последнего, жалея бедного мальчика, часто приглашали его в гости. Их сочувственные речи внушили сильному и спортивному Рато желание взять под защиту друга, уже тогда восхищавшего его беспечным отношением к своим успехам. Из удачного сочетания восхищения и снисходительности родилась дружба, которую Иона со свойственной ему беспечностью принял как должное.

Когда Иона без особых усилий закончил учебу, удача вновь улыбнулась ему. Поступив на работу в отцовское издательство, он занял там прочное положение и нашел свое призвание художника, пусть и окольными путями. Отец Ионы, первый издатель Франции, считал, что в силу кризиса культуры книга более чем когда-либо открывает путь в будущее. «История показывает, – говорил он, – что чем меньше люди читают, тем охотнее они покупают книги». Соответственно, сам он очень редко читал присылаемые ему рукописи, решался издавать их только из уважения к личности автора или же исходя из бесспорной актуальности сюжета. Ввиду этого, поскольку единственным неизменно актуальным сюжетом был секс, издатель, в конце концов, стал специализироваться на этой теме и занимался исключительно поиском интересных вариантов оформления и бесплатной рекламы. Таким образом, у Ионы, работавшего в отделе лицензирования, оказалось много свободного времени, которое требовалось чем-то занять. Так он открыл для себя живопись.

Впервые в жизни обнаружив в себе внезапную, но настоящую страсть, он стал посвящать свои дни живописи и, все так же не прилагая особых усилий, показал себя в этом деле с лучшей стороны. Казалось, ничто больше его не интересовало, и ему с трудом удалось жениться в подобающем возрасте: живопись поглощала его целиком. На обычных людей и жизненные обстоятельства он реагировал лишь доброжелательной улыбкой, избавлявшей от необходимости принимать их всерьез. Потребовалась авария на мотоцикле, который Рато, с другом за спиной, вел слишком резво, чтобы Иона, заскучав от вынужденной неподвижности загипсованной правой руки, смог задуматься о любви. И снова он усмотрел в этом серьезном происшествии результаты доброго влияния своей звезды. Без него он не нашел бы времени посмотреть на Луизу Пулен так, как она того заслуживала.

Впрочем, по мнению Рато, Луиза вообще не заслуживала того, чтобы на нее смотреть. Будучи сам низеньким и сутулым, он любил только крупных женщин. «Не представляю, что ты нашел в этом муравьишке», – говорил он. Луиза и в самом деле была маленькая, смуглая, с темными глазами и волосами, но с ладной фигуркой и симпатичная. Большого и солидного Иону муравьишка умиляла, тем более что Луиза оказалась очень предприимчивой. Ее призванием была активная деятельность. Это призвание счастливым образом гармонировало с флегматичным характером Ионы. Вначале Луиза решила посвятить себя литературе, полагая, что Иону интересовала работа издательства. Она читала все подряд и через несколько недель уже могла говорить о чем угодно. Иона восхищался ею и решил, что теперь может окончательно отказаться от чтения, поскольку Луиза сообщала ему достаточно информации и держала его в курсе основных современных открытий. «Не следует говорить, – утверждала Луиза, – что кто-то зол или уродлив, он просто хочет казаться злым и уродливым». Этот важный нюанс мог привести по меньшей мере, как заметил Рато, к осуждению рода человеческого. Луиза резко опровергла это, показав, что данная истина находит подтверждение одновременно и в дамских, и в философских журналах, что она универсальна и не подлежит обсуждению. «Как вам будет угодно», – сказал Иона и тут же забыл об этом важном открытии, мечтая о своей звезде.