В последующие дни он пробовал работать в коридоре, потом в душевой, при свете электрической лампочки, потом на кухне. Но ему впервые стали мешать люди, с которыми он повсюду встречался, – и те, кого он едва знал, и свои, кого он любил. Он перестал работать и просто размышлял. В другое время года он написал бы картину на какой-то сюжет. Увы, приближалась зима, и до весны было бы трудно работать на пленэре. Тем не менее он попробовал, но потом отказался от этой идеи: холод пробирал насквозь. Иона проводил долгие дни со своими картинами, чаще всего сидя перед ними или же глядя в окно; он больше не работал. У него появилась привычка гулять по утрам. Иона ставил перед собой задачу сделать набросок: какую-то деталь, дерево, покосившийся домик, профиль случайного прохожего. К исходу дня так ничего и не выходило. Напротив, он не мог отказаться от любых искушений, будь то газеты, встреченный знакомый, витрины, уютное кафе. Вечера Иона проводил за тем, что непрерывно подыскивал отговорки, ибо совесть его была нечиста. Конечно, этот период пустоты пройдет, и он снова начнет писать, и даже лучше. Просто сейчас работа идет внутри, а потом из этого темного тумана новым, чистым светом воссияет его звезда. А пока что Иона не вылезал из кафе. Оказалось, что спиртное дарит ему такое же возбуждение, какое дарила упорная работа в те дни, когда он думал о своих картинах с нежностью и отеческим теплом. После второй рюмки коньяка он уже ощущал себя и хозяином, и слугой мира. Просто теперь Иона наслаждался этими обостренными ощущениями в пустоте, в полном бездействии. Но именно в эти минуты он в наибольшей степени приближался к радости, составлявшей смысл его жизни, и поэтому теперь он долгими часами мечтательно сидел в шумных и прокуренных помещениях.
При этом Иона избегал мест и кварталов, куда часто ходили художники. Если он встречал кого-то из знакомых и тот заговаривал с ним о его живописи, его охватывал страх. Он хотел только одного – бежать, бежать куда угодно. Он знал, о чем говорили за его спиной: «Он считает себя Рембрандтом», – и неловкость от этого лишь усиливалась. Во всяком случае, Иона больше не улыбался, и старые друзья сделали довольно странный вывод: «Если он не улыбается, значит, доволен собой». Все это заставляло его пугливо озираться. Достаточно было, войдя в кафе, почувствовать, что его кто-то узнал, как в его душе воцарялся мрак. Какое-то мгновение он беспомощно стоял, смятенный и жаждущий дружбы. Иона вспоминал добрые глаза Рато и опрометью бросался вон. Однажды, когда он так покидал кафе, кто-то совсем рядом произнес: «Ну и физиономия!» Теперь он посещал только окраинные кварталы, где его никто не знал. Там Иона мог разговаривать, улыбаться, к нему возвращалась доброжелательность, никто ничего не требовал. Он обзавелся двумя-тремя не слишком разборчивыми друзьями. Особенно ему нравилось общество одного из них, обслуживавшего его в привокзальном кафе, куда он часто захаживал. Этот официант спросил, «чем Иона занят по жизни».
– Рисую, – ответил он.
– В смысле рисуешь картины или дома разрисовываешь?
– Картины.
– А, – отозвался собеседник, – трудное дело.
И больше они этой темы не касались. Да, дело трудное, но Иона должен был его осилить, как только придумает, как продолжать свою работу.
Мелькали дни и бокалы, появились новые знакомые, ему стали помогать женщины. Он мог разговаривать с ними, до или после постели, а главное, прихвастнуть, они понимали его, даже если и не верили до конца. Порой казалось, что к нему возвращается былая сила. Однажды, когда его подбодрила очередная подружка, он решился. Вернувшись домой, Иона попытался вновь приняться за работу в своей комнате, благо портниха не пришла. Однако через час он убрал холст, тускло улыбнулся Луизе и ушел. Он пил целый день и провел ночь у подружки, впрочем, без особого желания. Утром Иона явился к Луизе и увидел на ее ошеломленном лице невыносимое страдание. Она хотела знать, спал ли муж с этой женщиной. Иона ответил, что нет, так как был пьян, но что прежде спал с другими. И впервые ему стало до боли жаль Луизу, когда он вгляделся в ее несчастное лицо. Он со стыдом осознал, что все это время не думал о ней. Иона попросил у жены прощения, сказал, что с этим покончено, что завтра все станет как прежде. Луиза не могла говорить и отвернулась, пряча слезы.
На следующий день Иона вышел из дома очень рано. Шел дождь. Он вернулся, промокший до костей, и принес охапку досок. Два старинных приятеля, зашедших узнать новости, пили кофе в большой комнате. «Иона изменил стиль. Он будет расписывать эти деревяшки!» – сказали они. Иона улыбнулся: «Нет, ошибаетесь. Но я начинаю кое-что новенькое». Он зашел в маленький коридорчик, ведущий к душевой, туалету и кухне. Остановившись в том месте, где коридоры сходились под прямым углом, Иона долго смотрел на высокие стены, уходившие к темному потолку. Потребовалась стремянка, и он спустился за ней к консьержу.
Когда Иона вернулся, прибыло еще несколько человек, и, чтобы дойти до конца коридора, ему пришлось выстоять против проявлений любви своих гостей, которые были счастливы вновь увидеть его, и вопросов родни. В этот момент жена вышла из кухни. Поставив стремянку, он обнял Луизу и крепко прижал к себе.
Она посмотрела на него:
– Прошу тебя, не начинай сначала.
– Нет, нет, – ответил Иона. – Я буду писать. Я должен писать.
Но, казалось, он говорит сам с собой, его взгляд где-то блуждал. Он принялся за работу. На середине высоты стены Иона соорудил пол, обустроив таким образом своего рода узкие, но высокие и глубокие антресоли. К вечеру все было готово. Взобравшись на стремянку, он уцепился за основание антресолей и, чтобы испытать свое сооружение на прочность, несколько раз подтянулся. Потом вернулся к гостям, и все были рады видеть его опять дружелюбным. Вечером, когда дом почти опустел, Иона взял керосиновую лампу, стул, табурет и подрамник. Под любопытными взглядами домочадцев он поднял все это на антресоли.
– Вот, – сказал он с высоты своего насеста. – Буду работать и не стану никому мешать.
Луиза спросила, уверен ли он, что сможет там писать.
– Ну конечно. Много места не требуется. Здесь удобно. Сколько великих художников писали при свете свечи и…
– А пол достаточно прочный?
Пол был прочным.
– Не волнуйся, – сказал Иона, – это отличное решение.
И спустился.
Наутро с первыми лучами солнца он взобрался на антресоли, сел, поставил подрамник на табурет, прислонив к стене, и так сидел, не зажигая лампы. Он ясно слышал лишь звуки из кухни или туалета. Все остальное казалось отдаленным шорохом, а шум от посетителей, телефонные и дверные звонки, шаги приходивших и уходивших людей, разговоры звучали приглушенно, словно доносились с улицы или со двора. Более того, в то время как вся квартира была залита ярким светом, здесь царил полумрак.
Время от времени кто-нибудь из друзей приближался к антресолям:
– Что ты там делаешь, Иона?
– Работаю.
– Без света?
– Пока – да.
Он не писал, он думал. Прислушивался к собственному сердцу в полумраке и непривычной тишине, показавшейся ему могильной. Обращенные к нему звуки, доходя до антресолей, как будто его уже не касались. Это напоминало смерть во сне одинокого человека, когда утром в его доме настойчивые и резкие телефонные звонки разрывают тишину над телом, которое уже ничего больше не услышит. Но Иона жил, он прислушивался к этой тишине в самом себе, он ждал свою звезду, которая пока еще пряталась, но уже готовилась вновь взойти, засиять наконец неизменным светом над беспорядочностью этих пустых дней. «Свети, свети, – повторял он. – Не лишай меня света». Она засияет снова, это несомненно. Но ему нужно было подольше подумать, потому что Иона наконец обрел возможность уединяться, оставаясь в семье. Нужно было открыть то, чего он до сих пор ясно не осознавал, хотя и знал всегда и всегда писал. Он должен был постичь наконец эту тайну, которая принадлежала не только искусству, он понимал это. Вот почему Иона не зажигал лампу.
