Как-то в субботу вечером Рато принес Луизе замысловатую сушилку для белья, которую можно было закрепить на потолке в кухне. Он увидел забитую людьми квартиру; в маленькой комнате окруженный знатоками искусства Иона писал портрет дарительницы сеттеров, и тут же официальный художник писал его собственный портрет. По словам Луизы, этот художник выполнял государственный заказ. «Портрет будет называться «Художник за работой». Рато отошел в угол комнаты, откуда мог видеть своего друга, явно поглощенного работой.

Один из знатоков, никогда не встречавшийся с Рато, наклонился к нему:

– Слушайте, он не показывает виду, но у него есть проблемы!

Рато не ответил.

– Вы пишете? – продолжал собеседник. – Я тоже. Так вот, поверьте мне, он стал сдавать.

– Уже? – спросил Рато.

– Да. Это все от успеха. Против успеха не устоять. С ним все кончено.

– Так он сдает или с ним все кончено?

– Если художник сдает, с ним все кончено. Посмотрите, ему же больше нечего писать. Его самого напишут и повесят на стенку.

Позже, глубокой ночью, Луиза, Рато и Иона собрались в супружеской спальне. Один стоял, двое других сидели на кровати, и все молчали. Дети спали, собак отправили в деревню, Луиза перемыла всю посуду, Иона и Рато вытерли ее, все здорово устали.

– Возьмите домработницу, – сказал Рато, имея в виду гору тарелок.

Луиза меланхолично возразила:

– А куда мы ее денем?

Они помолчали.

– Ты доволен? – спросил вдруг Рато.

Иона устало улыбнулся:

– Да. Все так милы со мной.

– Нет, – сказал Рато. – Берегись. Не все добрые.

– Кто?

– Например, твои друзья-художники.

– Знаю, – ответил Иона. – Но это участь многих художников. Они не уверены в себе, даже самые великие. Поэтому ищут доказательств, судят, осуждают. Это придает им сил, укрепляет веру в себя. Они одиноки!

Рато покачал головой.

– Верь мне, – сказал Иона, – я их знаю. Их надо любить.

– А ты сам, – спросил Рато, – ты-то как? Ты никогда ни о ком слова дурного не скажешь.

Иона рассмеялся:

– Ох, я часто думаю о ком-нибудь плохое. Но просто я это забываю.

Он стал серьезнее:

– Нет, я не убежден, что состоялся. Но это произойдет, я уверен.

Рато поинтересовался, что об этом думает Луиза. Та словно очнулась от своей усталости и сказала, что муж прав: мнение их гостей ничего не значит. Значение имеет только работа Ионы. И она прекрасно понимает, что малыш мешает ему. Еще бы, он растет, надо будет покупать диван, а диван займет место. Что же делать, пока они не найдут новую квартиру, побольше? Иона оглядел супружескую спальню. Конечно, она была далека от идеала, и кровать слишком широка. Но комната весь день пустовала. Он сказал об этом Луизе, и та задумалась. По крайней мере в спальне Ионе не станут досаждать: не осмелятся же люди, в конце концов, улечься на их кровать.

«Что вы об этом думаете?» – в свою очередь, спросила Луиза у Рато. Тот посмотрел на Иону. Иона разглядывал окна напротив. Потом он поднял глаза к беззвездному небу и пошел задернуть шторы. Вернувшись, он улыбнулся Рато, сел рядом с ним на кровать, но ничего не сказал. Луиза, явно измотанная, объявила, что пойдет принимать душ. Когда друзья остались вдвоем, Иона почувствовал, что Рато прислонился плечом к его плечу. Он не посмотрел на него, но произнес: «Я люблю рисовать. Я бы хотел рисовать всю жизнь, и днем, и ночью. Разве это не удача?» Рато посмотрел на него с нежностью: «Да, это удача».

Дети росли, и Иона был счастлив видеть, что они веселы и полны сил. Они ходили в школу и возвращались в четыре часа. Иона мог наслаждаться общением с ними еще по субботам после обеда, по четвергам, а также на протяжении целых дней во время частых и длинных каникул. Они еще не доросли до спокойных игр, но были уже достаточно большими, чтобы заполнить всю квартиру своими спорами и смехом. Приходилось их успокаивать, грозить им, иногда делать вид, что шлепаешь их. А еще надо было следить, чтобы белье было чистым, пришивать пуговицы – Луизы на все не хватало. Поскольку ни поселить у себя домработницу, ни даже приглашать ее в уютную тесноту, где они обитали, было невозможно, Иона предложил обратиться за помощью к сестре Луизы, Розе, вдове с взрослой дочерью. «Да, – сказала Луиза, – с Розой нам не придется стесняться. Когда захотим, можно будет попросить ее уйти». Иона обрадовался этому решению, способному облегчить не только жизнь Луизы, но и его собственную совесть, истерзанную переживаниями из-за усталости жены. Еще большим облегчением стало то, что сестра часто приводила с собой для поддержки дочку. Мир не видел никого добрее этих женщин; они были честны, добродетельны и бескорыстны. Они сделали все возможное, чтобы прийти на помощь супругам, и не жалели своего времени. Этому способствовали и желание избавиться от тоски одинокой жизни, и удовольствие от благ жизни, которые они находили в доме Луизы. В самом деле, как и ожидалось, они никого не стеснили, и с самого первого дня родственницы чувствовали себя как дома. Большая комната превратилась в общую и служила одновременно столовой, прачечной и детской. В маленькой комнате, где спал младенец, складывали картины, а также ставили раскладушку, на которой иногда спала Роза, если приходила без дочери.

Иона занимал супружескую спальню и использовал для работы пространство между кроватью и окном. Приходилось просто дожидаться, чтобы в спальне вслед за детской навели порядок. Потом его уже не отвлекали, разве что кто-нибудь заходил взять одежду: в этой комнате стоял единственный в квартире шкаф. Что до гостей, число которых немного уменьшилось, то они быстро освоились и вопреки надеждам Луизы, не стесняясь, ложились на супружеское ложе, чтобы было удобнее болтать с Ионой. Дети прибегали поцеловать отца. «Покажи картинку!» Иона показывал им картину, над которой работал, и нежно обнимал их. Отсылая детей, он чувствовал, что его сердце полностью, до последнего уголка, заполнено ими. В их отсутствие он испытывал лишь одиночество и пустоту. Он любил их так же, как и свою живопись, потому что лишь в них, единственных в мире, было столько же жизни.

И все же Иона стал работать меньше, хотя и сам не понимал почему. Он был по-прежнему трудолюбив, но ему стало труднее писать, даже в одиночестве. Он проводил это время, глядя на небо. Всегда отличаясь рассеянностью и способностью погружаться в свои мысли, теперь он превратился в мечтателя. Вместо того чтобы писать, он размышлял о живописи, о своем призвании. «Я люблю рисовать», – думал он, и при этом рука его, державшая кисть, не двигалась, а он прислушивался к доносившимся издалека звукам радио.

Примерно в то же время его репутация начала портиться. Ему приносили сдержанные и даже плохие рецензии, а некоторые из них были настолько злы, что у него сжималось сердце. Однако он говорил себе, что из этих нападок можно извлечь выгоду, так как они заставят его работать лучше. Люди, продолжавшие приходить в мастерскую, относились к нему с меньшим почтением, как к старому другу, с которым не стоит церемониться. Когда он хотел возобновить работу, они говорили: «Да ладно, у тебя еще полно времени!»

Иона чувствовал, что они каким-то образом уже причислили его к своим собственным неудачам. Однако, с другой стороны, в этой новой солидарности было что-то благотворное.

Рато пожимал плечами:

– Ты слишком глуп. Они тебя совершенно не любят.

– Теперь они любят меня меньше, – отвечал Иона. – Немного любви – разве этого мало? Какая разница, откуда она берется!

И он продолжал беседовать, писать письма и рисовать по мере сил. Бывало, особенно по воскресеньям, когда после полудня дети уходили гулять с Луизой и Розой, ему удавалось писать по-настоящему. Вечером он радовался, что ему удалось немного сдвинуться с места с очередной картиной. В это время он писал небо.

В тот день, когда торговец сообщил, что, к большому сожалению, ввиду существенного сокращения продаж он вынужден уменьшить ежемесячную выплату, Иона не возражал, но Луиза явно забеспокоилась. Близился сентябрь, детей следовало одеть к школе. Она с неизменной отвагой принялась было за шитье сама, но ее быстро опередили. Роза умела чинить одежду и пришивать пуговицы, но не могла считаться портнихой. Зато портнихой была кузина ее мужа, она и пришла на помощь Луизе. Время от времени кузина устраивалась в комнате Ионы, эта молчаливая особа сидела в углу на стуле и вела себя очень спокойно. Настолько спокойно, что Луиза предложила Ионе написать картину «За работой». «Хорошая мысль!» – согласился Иона. Он попробовал, испортил два холста, потом вернулся к начатому небу. На следующий день он долго ходил по квартире и размышлял, вместо того чтобы работать. Один из учеников, крайне взволнованный, принес длинную статью, которую Иона иначе не прочитал бы и из которой узнал, что его живопись чрезмерно расхвалена и устарела; позвонил торговец и в очередной раз сообщил о своей тревоге из-за падения спроса. Тем не менее Иона продолжал мечтать и размышлять. Ученику он сказал, что в статье есть доля правды, но что он, Иона, может рассчитывать еще на долгие годы работы. Торговцу ответил, что понимает его обеспокоенность, но не разделяет ее. Ему предстояло создать великую, действительно новую картину, все начнется заново. Произнося эти слова, он чувствовал, что говорит правду и что его звезда где-то рядом. Достаточно будет все правильно устроить.