Борис вышел из лифта первым. За ним нетвердым шагом на лестничную площадку ступил Губбель, но правая его рука почему-то все еще оставалась в лифте. Неожиданно он растянул губы в бессмысленной ухмылке, глупо захихикал, и в этот момент двери лифта стали закрываться. Еще секунда – и лифт тронулся в путь на какой-то из верхних этажей, отправленный туда замешкавшейся Венькиной рукой.

Губбель торжествующе смотрел на остолбеневшую от удивления четверку. Честно говоря, на месте этих четверых Борис не стал бы обижаться. Видно ведь, что пьяный идиот абсолютно ничего не соображает. В первые секунды Борис на это и надеялся. Но горячая кровь и своеобразные понятия о мужской чести сделали свое дело. Включился синдром оскорбленного мачо.

Один из парней, тот, что стоял ближе всех, не раздумывая, без всяких предупреждений нанес Веньке удар в челюсть. Венька охнул и повалился на Бориса.

– Что ж ты делаешь, – завопил Борис, одной рукой придерживая Вениамина, а другой схватив нанесшего удар вояку за грудки. – Он же пьяный, ничего не соображает.

Забияка отпрянул. Послышался треск рвущейся материи. В кулаке у Бориса остался крестик и пуговица от рубашки. В это мгновение периферийным зрением он уловил мелькнувший в руках у одного из нападавших нож. Решение пришло молниеносно. Ни секунды не мешкая, Борис резко кинулся вперед и пихнул головой в живот совершенно не ожидавшего подобного маневра драчуна в порванной рубашке. Тот потерял равновесие и опрокинулся как раз на обладателя ножа. Воспользовавшись секундным замешательством в рядах противника, Борис подхватил Вениамина за шиворот и бросился в вестибюль. К его удивлению и огромному облегчению Венька проявил поразительную резвость. Видимо, удар в челюсть подействовал на него отрезвляюще, так что тащить его за собой не пришлось.

Не снижая скорости, они миновали поворот, выскочили в главный холл, и тут им несказанно повезло. Как раз в этот момент через турникет мимо старой вахтерши проходили трое здоровенных ОМОНовцев, совершавших, судя по всему, плановый обход общежитий. ОМОНовцы одновременно, словно по команде, повернули головы и уставились в сторону затормозивших беглецов. Один из троицы, повидимому старший, сделал жест рукой, означающий предложение подойти поближе.

– Нам что, подойти? – с готовностью откликнулся Борис, у которого вид грозных блюстителей порядка вызвал колоссальное облегчение. Тот, в котором Борис признал старшего, нетерпеливо мотнул головой.

– Не вы. Вон те.

Борис понял, о ком идет речь. Он не стал оборачиваться, тем более, что и так слышал у себя за спиной возню и приглушенные гортанные голоса. Опасность миновала, а те пускай решают свои проблемы сами. Бориса это уже не интересовало.

Они не сразу разъехались по домам. Полученные впечатления необходимо было как-то растрясти. Все приличные заведения, где можно нормально, спокойно посидеть, давно уже были закрыты, поэтому они решили просто пройтись пешком до центра. Благо, погода не препятствовала. Как и все остальное. Тихая летняя ночь, теплая, без машин и людских толп. Что еще нужно для спокойной, неторопливой беседы двух старых друзей?

На свежем воздухе Вениамин окончательно протрезвел. Он был как-то необычно возбужден и весь прямо фонтанировал благодарностью к Борису.

– Я теперь, Борик, тебе по гроб, – с жаром говорил он, преданно заглядывая другу в глаза. Борис снисходительно отшучивался:

– После следующего твоего выкидона, Венька, я тебя своими руками в гроб вколочу. Так что погоди благодарить.

– Нет, кроме шуток, если бы не ты, они бы из меня форшмак сделали. Как с тем парнем месяц назад, помнишь?

…Борис помнил. Месяц назад в общежитии ветеринарного института шестеро залетных гастролеров из южных краев железными прутьями насмерть забили студента. Они жили в том общежитии нелегально, чем занимались – неизвестно, а в роковую ночь устроили шумную попойку, ничуть не считаясь с тем, что большинство нормальных людей давно уже легли спать. Тот парень был председателем студенческого комитета общежития. Он пытался урезонить хулиганов, чтобы праздновали чуть потише, а в результате… Кадры криминальной хроники вечерних новостей запечатлели только угол комнаты с огромными красными пятнами и потеками, будто кто-то макнул половой тряпкой в ведро с кровью и провел ею по стенам и по полу. Даже сейчас, спустя месяц, эта картина, воспроизведенная в памяти, заставила Бориса непроизвольно сжать кисти рук. Что-то острое и твердое врезалось в ладонь. Борис разжал кулак. На ладони лежал крестик с обрывком серебряной цепочки. Обстоятельства, при которых достался ему этот маленький трофей, в очередной раз прокрутились перед внутренним взором Бориса, и губы его скривила горькая усмешка. В памяти возникли пламенные речи Сурена.

– Вот тебе, братец, и византизм, – тихо сказал Борис. – Вместе с восточнохристианской солидарностью в придачу…

… – Ты что-то сказал? – Вениамин заглядывал Борису через плечо. – А это у тебя что, крестик? Откуда?

Борис отвлекся от своих хмурых мыслей.

– А ты разве сам не заметил? Кто тебя по скуле двинул? Того и крестик. Уразумел?

Вениамин рассеянно кивнул головой. Как это с ним иногда случалось, он, похоже, потерял интерес к своему вопросу даже прежде, чем услышал на него ответ.

Некоторое время они шли молча. Вениамин о чем-то напряженно размышлял. Во всяком случае, лицо его выражало глубокую озабоченность, что применительно к нему зачастую свидетельствовало об усиленной работе мысли. Неожиданно он остановился, придержал удивленного Бориса за рукав и с видом человека, не желающего отступать от принятого после долгих колебаний решения, спросил:

– Помнишь ту историю с Черной Дорогой? Ты на меня еще обиделся, а потом пытался разнюхать, почему я это делал.

– Помню. Ну и что? Какое это имеет отношение к тому, что произошло сегодня?

– Прямое. Слушай и не перебивай. И все поймешь.

То, что Венька потом рассказал, было для Бориса словно обушком по темечку – настолько неожиданно и шокирующе. Он, конечно, знал, что его друг – личность весьма нестандартная, но чтобы настолько…

Если коротко, суть Венькиных откровений сводилась к следующему: оказывается, те его давнишние походы в гости к покойникам объяснялись не какой-то сверхъестественной для подростка храбростью, а совсем наоборот. Он боялся, чертовски боялся, ночной лес сводил его с ума, но как раз именно в этом и заключался для него весь кайф. Из своего страха Губбель умудрялся извлекать какое-то противоестественное удовольствие, любому нормальному человеку недоступное. Естественно, никогда и никому он об этом не рассказывал, даже Борису, своему ближайшему другу. Он просто боялся, что его примут за сумасшедшего, и он останется совсем один, лишившись даже тех немногих друзей, которых имел. Если бы он мог надеяться, что его пусть даже и не поймут, но хотя бы ПРОСТЯТ ему его чудаковатость, тогда он, может быть, и вел бы себя с Борисом иначе. Однако, подобных иллюзий у него не было, и он молчал. Молчал на протяжении многих лет. И вот теперь, спустя столько времени, когда это молчание уже не вызывало у Бориса прежних эмоций (да и молчания-то самого не было, потому что не было вопросов), вдруг взял да и проболтался.

Почему он проболтался? Почему проболтался именно теперь? Почему вообще проболтался? Размышляя впоследствии над этими вопросами, Борис выделил для себя несколько взаимодополняющих версий, и среди них одну главную.

Во-первых, Губбель стал старше, вследствие чего в меньшей степени, чем в детстве, был скован боязнью отвратить от себя Бориса. Каждый ведь по себе знает, что с возрастом значение друзей в нашей жизни уменьшается.

Во-вторых, старше стал Борис, благодаря чему неизбежно возросла и его способность понимать. Вполне вероятно, что в той или иной мере Губбель учел и это.

И, наконец, третье и главное – в ту ночь Борис почувствовал, что Венька испытывает к нему нечто вроде комплекса вины. В детстве ведь часто так случалось, что без видимых внешних причин Венька нарывался на неприятности, и Борису тогда приходилось его выручать. Но то было в детстве. Дети плохо умеют анализировать свои поступки, если умеют вообще. Впоследствии Вениамин стал сдержаннее, и срывы у него происходили только по пьянке, хотя симптомы остались те же – он непременно влезал в какую-нибудь паршивую историю. Борис привык объяснять это скверностью Венькиного характера, но когда тот после ночного мордобоя в общежитии посвятил его в свою тайну, у Бориса будто раскрылись глаза. Он понял главное: Венька ХОТЕЛ себе неприятностей. Неосознанно, конечно, на уровне подсознания, но ХОТЕЛ. Хотел ситуаций, приносящих страх. Хотел в детстве, хотел и потом, когда стал старше. Разница состояла лишь в том, что, повзрослев, он научился сдерживаться, теряя контроль над своими тайными страстями только под воздействием алкоголя. Но раз научился сдерживаться, значит понял, какой бес толкает его все время на рожон. А с пониманием должно было придти и чувство вины, ибо тогда становилось совершенно ясно, что та часть его человеческого «я», которую он столь упорно скрывал от Бориса, именно Борису принесла больше всего вреда, а в последний раз и вовсе чуть было не отправила беднягу на тот свет.