– Я расшифровал ее без особого труда, если вы имеете в виду золотой медальон, – сказал Леон. – Там написано: «…англичанину Коннору разрешается проход в наше расположение в любое время дня и ночи. Кроме того, ему следует оказывать всяческое содействие». Пропуск был подписан командующим Третьей армии. Да, мне известно об этом.

– Когда я вернусь в Англию… – начал было его противник.

– Вы не намерены возвращаться в Англию. Вы женаты. Вы сочетались браком в Дублине и, скорее всего, не первый раз прибегаете к двоеженству. Сколько здесь денег?

– Тридцать или сорок тысяч – но можете не рассчитывать, что мисс Мартин подаст на меня в суд.

– Никто не собирается подавать на вас в суд, – негромко ответил Леон. Он быстро огляделся по сторонам: палубы были пусты. – Вы предали свою родину – если она у вас когда-либо была; вы отправили на смерть тысячи людей, которые являлись вашими товарищами. Это все.

Из ствола вырвался язык пламени; раздался негромкий хлопок, колени Коннора подогнулись, но, прежде чем он повалился на доски палубы, Леон подхватил его под руки и без особых усилий перевалил через поручни за борт, в темные воды… Туда же отправился и пистолет.

Когда на горизонте показалась гавань Остенде и стюард зашел в каюту майора Рутланда, чтобы забрать его багаж, то обнаружил, что тот исчез вместе со своим владельцем. Пассажиры часто проявляют скупость и сами выносят свои вещи на палубу, чтобы не платить за услуги носильщика. Стюард лишь пожал плечами и думать забыл об этом случае.

Что до Леона Гонсалеса, то он провел день в Брюсселе, отправил наличными 34 тысячи фунтов мисс Лоис Мартин, не приложив к переводу никакой записки, сел на поезд до Кале и тем же вечером вернулся в Лондон.

Манфред поднял голову, когда его друг вошел в столовую.

– Хорошо провели время, Леон? – осведомился он.

– Лучше не бывает, – отозвался тот.

Вот уже десять лет я безвыездно жила в Танбридж-Уэллс, когда мой врач – большой дока в своем деле и самый удачливый игрок в длинный вист из всех, кого я когда-либо видела (а ведь эта игра считалась благородной и поистине королевской вплоть до появления виста короткого), – заявил мне однажды:

– Мадам, нам нужна встряска[17].

При этом он считал мой пульс и сидел на той самой софе, которая принадлежала моей бедной сестре Джейн до того, как у нее прихватило позвоночник и она на целых пятнадцать месяцев кряду вынуждена была отдать предпочтение твердой поверхности (доске, между нами говоря), благодаря чему дамы с лучшей осанкой было не сыскать на всем белом свете.

– Боже правый, силы небесные, доктор Тауэрз! – только и смогла вымолвить я, пораженная до глубины души. – Прекратите играть словами и скажите, что вы изволите иметь в виду.

– Я имею в виду, дорогая мадам, что нам нужна небольшая перемена места.

– Господь с вами! – ответила я. – Вы имеете в виду нас обоих или меня одну?

– Я имею в виду вас, мадам.

– В таком случае, да смилуется над вами Господь, доктор Тауэрз, – произнесла я. – Почему бы вам не обзавестись привычкой выражаться ясно и недвусмысленно, подобно истинному прихожанину англиканской церкви и верному подданному нашей благословенной королевы Виктории?

Тауэрз расхохотался (так всегда бывает, когда он доводит меня до белого каления – одного из моих так называемых состояний), после чего начал:

– Перемена климата, мадам, перемена климата – вот что вам нужно! – Он воззвал к Троттлу, который в тот момент вошел в комнату с ведерком для угля и в своем отличном черном костюме выглядел излучавшим благорасположение слугой, подкладывающим уголь исключительно из добрых побуждений.

Троттл (коего я зову не иначе как своей правой рукой) служил у меня вот уже тридцать два года. Этот человек поступил ко мне в услужение, когда и я, и он пребывали вдали от Англии. Он идеал слуги и воплощение почтительности, но при этом, увы, чрезмерно самоуверен.

– Мадам, – сказал Троттл, спокойно и мастерски разводя огонь, как умел только он, – вам нужна перемена климата.

– Да смилуется Господь над вами обоими! – ответила я, смеясь. – Понимаю-понимаю, вы вступили в сговор против меня, и потому, полагаю, вольны поступать со мной, как вам заблагорассудится; вероятно, задумали отправить меня в Лондон, дабы сменить обстановку.

Вот уже несколько недель Тауэрз намекал на Лондон, поэтому я была готова к этому. Словом, когда сей момент приблизился вплотную, то мы собрались столь спешно, что Троттл отбыл в столицу уже через день – подыскать мне место, где я могла бы прислонить свою старую беспокойную голову.

Троттл вернулся ко мне в Уэллс после двухдневного отсутствия и привез самые благожелательные отзывы об одном милом домике, который наверняка можно будет снять не менее чем на шесть месяцев с правом продления аренды еще на шесть. Особняк располагал всеми удобствами, какие только могли мне понадобиться.

– Неужели во всех без исключения комнатах вы не нашли, к чему придраться, Троттл? – допытывала я его.

– Решительно не нашел, мадам. Они подойдут вам как нельзя лучше. Внутри там просто нечего критиковать. Зато снаружи имеется один недостаток.

– Какой же?

– Они расположены прямо напротив дома-на-продажу.

– Вот как! – ответила я и задумалась. – Но разве это такая уж большая неприятность?

– Полагаю своим долгом предупредить вас, мадам: дом уныл и безрадостен, чтобы смотреть на него. Что до всего остального, то жильем я остался весьма доволен, поэтому непременно заключил бы договор аренды, коль имел бы на то ваше дозволение.

Троттл был настолько высокого мнения о меблированных комнатах, что мне не хотелось огорчать его. В общем, я сказала:

– Быть может, кто-нибудь купит пустующий дом…

– Ни в коем случае, мадам, – заявил Троттл, решительно покачав головой. – Его не купит никто. Его даже никто и никогда не арендовал, мадам.

– Господи милостивый! Но отчего же?

– Никто не знает, мадам. Но я могу лишь повторить – этот дом не купит никто!

– И давно, скажите на милость, он выставлен на продажу? – осведомилась я.

– Очень давно, – ответил Троттл. – Вот уже много лет.

– Быть может, дом разрушен?

– Он пребывает в изрядном запустении, но не разрушен.

Короче говоря, результат вышел такой, что уже на следующий день я распорядилась запрячь в свою коляску пару почтовых лошадей – так вышло, что я никогда не путешествую по железной дороге. Не то чтобы я имею что-либо против нее, исключая факт ее появления в ту пору, когда я пребывала в слишком уж зрелом возрасте, поэтому не могла принять ее с легкостью; да еще то обстоятельство, что железная дорога превратила в бумажки несколько ценных облигаций платных трактов, которые у меня тогда имелись. Так вот, я отправилась лично, с Троттлом на запятках, дабы хорошенько осмотреть эти самые комнаты изнутри и тот самый дом – снаружи.

Как уже говорила, я поехала туда сама, чтобы увидеть все собственными глазами. Комнаты оказались безупречными. Конечно, я не сомневалась, что так оно и будет; потому что Троттл разбирается в удобствах лучше всех моих знакомых. А вот пустующий дом отнюдь не радовал глаз; и в этом я тоже не сомневалась, по тем же соображениям. Однако в противостоянии одного с другим, почти как добра со злом, меблированные комнаты одержали скорую победу над Домом. Мой стряпчий, мистер Скуэарз, из канцелярии Высокого суда, что в Тэмпле, составил надлежащий договор; но его молодой помощник прочел документ так быстро и невнятно, что я не поняла ни слова, за исключением собственного имени. Это, впрочем, не помешало мне подписать его, что сделала и противная сторона, и через три недели я перевезла свои старые кости вместе со всеми прочими пожитками в Лондон.