На первый месяц я предпочла оставить Троттла в Уэллсе. Подобное решение я приняла не только потому, что нужно было позаботиться о моих учениках и пансионерах, а заодно и о новой плите в холле, поскольку старая, по моему глубокому убеждению, могла в любой момент взорваться; к тому же следовало проветривать дом в мое отсутствие. Но так я решила еще и потому, что подозревала Троттла (самого уравновешенного и надежного мужчину, к тому же вдовца в возрасте между шестьюдесятью и семьюдесятью) в том, что он, говоря между нами, бабник и волокита. Я имею в виду, что, когда ко мне наведывалась какая-либо из моих подруг и привозила с собой горничную, Троттл никогда не упускал возможности предложить ей вместе полюбоваться видами ночного Уэллса; а еще я неоднократно замечала сквозь дверной проем, расположенный почти напротив моего кресла, как на лестничной площадке он своей рукой, словно лисьим хвостом, обвивает талию горничной.
Словом, я сочла разумным, прежде чем начнется лондонское волокитство, дать себе немного времени осмотреться и понять, что представляют собой здешние девицы. Итак, поначалу, после того как Троттл благополучно поселил меня в моем новом жилище, рядом со мной не оказалось никого, за исключением Пегги Фоббинс, моей горничной, самой любящей и преданной женщины, которая ни разу не стала объектом флирта с момента нашего знакомства с ней, и после двадцати девяти лет ее безупречной службы вряд ли что-то могло измениться в этом отношении.
Пятого ноября я впервые вкушала завтрак в своих новых апартаментах. Смешно одетые люди расхаживали взад-вперед в буро-коричневом тумане, напоминая увеличенных чудовищ, коими кажутся мошки в пиве, а один из них расположился прямо на пороге Дома-на-продажу. Я надела очки, желая посмотреть, как обрадуется детвора тому, что я передала им через Пегги, а еще удостовериться, что моя верная горничная не станет слишком близко подходить к тому нелепому объекту для их забав, несомненно, битком набитому сигнальными ракетами, которые могли взлететь и рассыпаться искрами в любой момент.
Вот так и получилось, что впервые после моего переезда в комнаты напротив Дома-на-продажу я взглянула на него сквозь стекла очков. Этого запросто могло и не произойти, между прочим, поскольку для своего возраста зрение у меня остается на удивление хорошим и я стараюсь носить очки как можно реже, чтобы не испортить его.
Мне уже было известно: дом состоит из десяти комнат, очень грязных и пребывающих в запустении; ограда его проржавела, краска с нее облупилась и в ней недостает двух или трех прутьев; окна дома выглядят темными из-за поржавевших старых жалюзи или гниющих ставней либо того и другого вместе; кое-где окна зияют пустыми рамами, а другие стекла забрызганы грязью, которую кидали в них мальчишки (камней в окрýге хватает с избытком, в чем тоже повинны эти юные проказники); на тротуаре перед домом мелом расчерчены «классики», а на входной двери красуются силуэты привидений; таблички «Сдается внаем» покоробились от сырого спертого воздуха, словно с ними приключились судороги, а некоторые так и вообще упали и покоятся в углах, будто стремясь стать невидимыми. Все это я заметила еще в свой первый приезд сюда и обратила внимание Троттла на то, что нижняя часть черной доски с условиями найма треснула и откололась, а остальная надпись вообще стала нечитаемой; даже каменные ступени, ведущие к двери, растрескались напополам. Тем не менее в то памятное утро пятого ноября я сидела за столом и завтракала, глядя на Дом через очки так, словно никогда не видела его раньше.
И вдруг я поняла – в окне второго этажа по правую руку от меня, в самом нижнем углу, сквозь прореху в шторе или ставне вижу чей-то глаз. Должно быть, отражение огня в моем камине коснулось его, отчего он засверкал, но потом тут же исчез.
Глаз мог увидеть, а мог и не заметить меня, сидящую в отблесках пламени камина, – вы вольны выбрать тот вариант, который вам больше нравится, я не обижусь, – но что-то пронзило меня даже через оконную раму, будто блеск этого глаза оказался сродни электрическому разряду, и я была ослеплена. Он произвел на меня такое действие, что я больше не могла оставаться одна и позвонила в колокольчик, призывая к себе Фоббинс, после чего придумала для нее несколько поручений, лишь бы удержать ее в комнате. Недоеденный завтрак уже был убран со стола, однако я осталась сидеть на прежнем месте с очками на носу, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону и пытаясь с помощью отблесков огня, а также изъянов в оконном стекле вновь воспроизвести то самое сверкание, показавшееся мне блеском глаза. Но нет, меня постигла неудача. Я видела рябь и трещины на фасаде Дома-на-продажу, смогла даже искривить одно окно и совместить его с другим; но никакого глаза больше не заметила, как и не разглядела ничего похожего на него. Итак, я убедила себя в том, что действительно лицезрела чей-то глаз.
Можете быть уверены, избавиться от впечатления, которое этот глаз произвел на меня, так и не удалось, оно тревожило и не оставляло меня в покое, превратившись в сущую пытку. Прежде я и представить не могла, что стану забивать голову расположенным напротив строением; но после этого глаза мысли о Доме не покидали меня. Не в силах думать больше ни о чем другом, я наблюдала за ним, говорила исключительно о нем, он даже снился мне. Теперь-то я уверена, что это был знак свыше. Впрочем, предоставлю вам самим судить об этом.
Владельцем комнат, где я поселилась, был дворецкий, женившийся на поварихе и с головой погрузившийся в домашнее хозяйство. Сдавать квартиры они начали каких-нибудь пару лет назад и потому знали о Доме-на-продажу не больше меня. Не смогла я получить о нем каких-либо сведений и среди торговцев, равно как и любым другим образом; словом, знала о нем лишь то, что с самого начала поведал мне Троттл. Одни уверяли, будто он стоит необитаемым вот уже шесть лет, другие – восемь, третьи – десять. Но на том, что он никогда не был и не будет сдан внаем либо продан, сходились все.
Вскоре я почувствовала, что из-за Дома могу впасть в одно из своих состояний; так и случилось. Целый месяц я прожила в неописуемом волнении, которое неизменно сменялось кое-чем похуже. Предписания Тауэрза, которые привели меня в Лондон, оказались для меня решительно бесполезны. Светило ли за окном тусклое зимнее солнце, стоял ли густой зимний туман, шел ли нудный зимний дождь или белый зимний снег, мои мысли всецело занимал исключительно Дом. Как и все прочие, я слыхала о том, что иногда в жилище могут поселиться привидения; но со мной вышло иначе – на собственном опыте я убедилась, что в такое привидение способен превратиться целый дом; потому что он преследовал меня.
За весь этот месяц я так ни разу и не видела, чтобы в него кто-нибудь входил или выходил из него. Я полагаю, такие вещи все-таки случались время от времени, скажем, в глухую полночь или предрассветный час, но сама ничего не замечала. Я не испытывала облегчения оттого, что после наступления темноты шторы в моем жилище задергивали и Дом исчезал из виду. Глаз начинал сверкать в отблесках пламени камина в моей комнате.
Я старая одинокая женщина. Признáюсь вам сразу без всякого страха, что я старая дева; разве что намного старше, чем можно предположить из этой фразы. Было время, когда и я испытывала любовные муки, но это случилось очень-очень давно. Он погиб на море (да упокоит Господь его благословенную голову!), когда мне было двадцать пять лет. Всю жизнь, сколько себя помню, я обожала детей. Я всегда испытывала к ним огромную любовь, поэтому меня охватывали грусть и печаль при мысли, что в моей жизни что-то пошло не так – то есть, я имею в виду, вразрез с первоначальными планами, – в противном случае сейчас я была бы уже гордой и счастливой матерью целой оравы детей и любящей бабушкой. Впрочем, постепенно я обрела покой и довольство, коими благословил меня Господь и для коих дал мне множество причин; тем не менее я до сих пор утираю слезы, вспоминая своего дорогого брата, храброго, полного надежд, ясноглазого красавца Чарли и заботу о нем, наполнявшую мою жизнь смыслом.
