В доме Мироновых меня встретила Мария Тимофеевна, полная решимости не допустить моего общения с дочерью.
— К ней еще нельзя! — сказала она мне непререкаемым тоном, когда я попросил разрешения увидеться с Анной Викторовной. — В особенности Вам, Яков Платоныч.
— Я сожалею о случившемся, — сказал я Марии Тимофевне, — и приношу Вам свои извинения.
— Вы всегда сожалеете, — ответила она мне, — и всегда втягиваете ее в свои сомнительные авантюры.
Несмотря на то, что я всей душой понимал материнское беспокойство Марии Тимофеевны, явная несправедливость этого обвинения заставила меня ответить.
— Позвольте заметить, я не занимаюсь авантюрами, — сказал я с возможной твердостью. — Я занимаюсь официальным расследованием преступлений. Мне самому жаль, что Ваша дочь нездорова, но она оказалась в этой непростой ситуации по собственной инициативе. Все могло бы окончиться гораздо хуже, если бы не я.
— Мам, ну пропустите уже Якова Платоныча! — послышался голос Анна Викторовны, доносящийся из столовой.
Судя по всему, она слышала каждое наше слово и, понимая, что коса нашла на камень, пришла мне на помощь.
Мария Тимофеевна взглянула на дверь столовой, потом на меня и, понимая, видимо, что осталась в меньшинстве, церемонно повела рукой:
— Прошу Вас, Яков Платоныч!
Я прошел в столовую. Анна Викторовна, очень бледная, очень печальная и даже, кажется, чуть-чуть виноватая, поднялась мне навстречу.
— Как Вы себя чувствуете? — спросил я, успокаивая ее улыбкой.
— Хорошо, — ответила Анна Викторовна, потупив взгляд.
Уголки ее губ чуть дрогнули в сдерживаемой улыбке. Она поняла, что я не сержусь на нее, и это ее порадовало. Но все же она была намерена пройти путь извинений до конца.
— Простите, я опять Вас подвела, — сказала Анна тихо и подняла на меня робкий виноватый взгляд.
— Да, — согласился я с улыбкой.
— Вообще-то я не такая трусиха! — попыталась она оправдаться. — В этом мерзком подвале силы меня покинули.
— Я понимаю, — утешил я ее. — Я сам чуть в обморок не упал при виде этой кельи.
— Какая страшная судьба! — сказала Анна Викторовна огорченно. — А как Вы узнали, что я там? — сменила она тему внезапно.
Получается, я случайно снова попал в герои и спас барышню? Этот момент я как-то упустил.
— Не сложно было догадаться, — ответил я ей. — Я распорядился проследить за Павлом. И, когда он отправился в дом, я…
— А кто же напал на нас в этом подвале? — перебила она меня.
Слава Богу, что перебила. Еще секунда, и я не устоял бы перед соблазном. Ведь на самом деле я понятия не имел о том, что Павел полез в дом Курочкиной не один. И слава Богу, что я об этом не знал.
— Странная история, — сказал я ей. И, понимая, что Мария Тимофеевна слушает сейчас каждое наше слово, предложил: — Может быть, пройдемся?
Мы медленно шли по заснеженному саду, и я рассказывал Анне Викторовне остальную часть истории.
— У меня забрали дело, — рассказал я ей. И добавил с горечью: — Князь неприкасаем!
— Что же теперь будет? — спросила Анна Викторовна встревоженно. — Вас не сошлют на Камчатку?
— Не думаю, — ответил я. — Хотя готов ко всему.
— А как Павел? — спросила Анна.
Я вздрогнул. Я очень надеялся, что ей уже сообщили. Коробейников, например. Или хотя бы ее духи, будь они неладны! Почему они молчат, когда не надо?!
— Павел умер, — сказал я тихо.
Глаза Анны мгновенно наполнились слезами. Она сделала несколько быстрых шагов, отвернувшись от меня. Я знал, о чем она думает сейчас. О том, что, если бы она не потащила Павла в тот дом поздно вечером, он остался бы жив. Но это было не так. Француз достал бы его в любом случае, место значения не имело.
Я догнал Анну Викторовну, тронул ее за локоть, привлекая внимание:
— Не принято так говорить о покойниках, — сказал я ей, отвлекая от горьких размышлений, — но он был нечист на руку. Он расшифровал тексты в тот же вечер.
— Как? — с изумлением и возмущением спросила Анна. Кажется, ее сильно обидело, что Павел ей лгал.
— Действительно, гений, — объяснил я. — Но вот то, что он узнал в тетради, подтолкнуло его на шантаж. Он начал шантажировать князя и заломил астрономическую сумму.
— Господи! — с отвращением произнесла Анна Викторовна. — Что ж там было, в этой тетради?
— Не знаю, — ответил я. И продолжил рассказ:. — После смерти Лоуренса Курочкина спрятала эту тетрадь. Я видел протоколы допросов Курочкиной, где она твердит, что Джон Лоуренс был чрезвычайно богат и где-то спрятал свои деньги.
— То есть, — продолжила мою мысль Анна Викторовна прерывающимся от ужаса и отвращения голосом, — она хранила эту тетрадь, потому что… Потому что ей казалось, что там зашифровано место клада?
— Видимо так, — вздохнул я.
— А Элис? — по лицу Анны текли слезы, голос дрожал. — Все эти годы она держала ее взаперти, надеясь, что та расшифрует для нее эти тексты и найдет место клада. Господи, как это все….
Мне было больно видеть ее слезы. Я только надеялся, что моя новость, которую я специально берег напоследок, сможет хоть чуточку унять ее горе.
— Ужасно, — закончил я ее фразу. — Поняв, что от Элис ничего не добиться, Курочкина связалась с князем и предложила ему купить эту тетрадь. Тот приехал в Затонск. Но Элис освободилась от оков и убила Курочкину.
— А князь? — спросила Анна. — Почему он так неприкасаем?
— А потому что это только мои логические догадки! — ответил я резко. — Павел мертв, а тетради нет! Доказать ничего невозможно.
— А Вы так уж уверены на счет князя? — осторожно спросила она меня. — Он выглядит таким порядочным…
— Вы что, мне не верите? — озлился я.
— Но Вы же сами говорите, что против него нет никаких доказательств! — заспорила со мной Анна Викторовна.
— Хорошо, — я отвернулся, — оставим это.
В принципе, я понимал, почему ей так трудно принять мою точку зрения. И не хотел с ней спорить. Я слишком устал, чтобы спорить. А она слишком расстроена. И я вовсе не хочу расстраивать ее еще сильнее. Напротив, я хотел бы ее порадовать. Только вот никак не придумаю, как сообщить ей новость.
— А Элис? — спросила Анна Викторовна, будто прочитав мои мысли и решив мне помочь. — Она являлась мне, потому что разум ее спит. Как можно ее найти?
— Я уже навел справки, — рассказал я ей. — В городской приют для умалишенных недавно поступила похожая по описанию девушка.
Я был прав, предполагая, что Анна обрадуется этой новости. Я нашел Элис позавчера. И не добавил эти сведения в дело Курочкиной. Официально дело я уже не вел, только оформлял материалы, так что имел полное право никому об этом не сообщать. Мне не хотелось, чтобы Элис забирали в Петербург, чтобы пытались, возможно, добыть у нее какие-то сведения. На мой взгляд, всего того, что пережила эта девочка, более чем достаточно. А здесь ей будет спокойно. Я был уверен, что Анна Викторовна не оставит ее заботой и вниманием, как только узнает, что Элис жива.
— Нам нужно немедленно ехать туда! — схватила меня Анна Викторовна за рукав пальто, умоляюще заглядывая в глаза. — Яков Платоныч! Пожалуйста!
Приют для умалишенных — не самое приятное место. Но Анна Викторовна смело вошла в него, обгоняя даже меня.
— Привезли ее к нам три дня назад, — рассказывал доктор, провожавший нас в палату к Элис. — Имени она своего не знает, ничего не понимает, ничего не говорит. Так как же я мог понять, что Вы ее ищете?
— Вот здесь, — распахнул доктор перед нами дверь палаты. — Вы не бойтесь, она тихая.
Мы с Анной Викторовной вошли и замерли, пораженные увиденным. Элис Лоуренс молча сидела на кровати, немигающим взглядом уставившись в окно. Она была одета в больничную рубаху, волосы обриты наголо. Была она очень худенькая и совсем маленькая. Ей должно было быть сейчас семнадцать или восемнадцать лет, но она выглядела ребенком. На наш приход она никак не отреагировала, полностью погруженная в созерцание окна. Наверное, дневной свет казался ей чудом. Ведь ее держали в подвале десять лет. Бедное искалеченное дитя, жертва чужой алчности.
