— Господин Ребушинский! — приветствовал я его с изумлением. — Вы что здесь делаете?

— Отпустите! — вырывался из наших рук журналист. — Я редактор уважаемой газеты, а не душегуб какой!

— Ну вот только с этим читателем Вы как-то некрасиво обошлись, — усмехнулся я, показывая на Мазаева.

— Я?! — возмутился Ребушинский. — Да Бог с Вами! Я нашел его в таком состоянии. Весь день потратил, здесь сижу, жду, когда он в себя придет.

— И что же? — поинтересовался я. — Есть ценные сведения?

— Куда там! — огорченно ответил писака. Но тут же, видимо, решив снова попытаться что-то из меня вытянуть, добавил пренебрежительно: — Ну, так, мелочь. Ерунда.

— Поделитесь? — спросил я его с некоторой долей угрозы в голосе.

— Ладно, — хитро взглянул на меня Ребушинский. — Только надеюсь на ответную любезность.

— Слушаю Вас, — ответил я ему, не скрывая сарказма.

Впрочем, что ему мой сарказм? Вот уж кого жизнь ничему не учит! Ладно, будет ему любезность. Я его отсюда чрезвычайно любезно выставлю, а не пинком, как мне того хочется.

— Эта икона связана с кладоискательством! — таинственным полушепотом поведал нам Ребушинский.

— Неужели? — усмехнулся я его таинственности.

Мое недоверие Ребушинского обидело и сподвигло на откровенность.

— Когда все бросились клады искать, несколько человек погибло, — рассказал он, — а Мазаев наш, между прочим, на этом деле деньгу зашибал. Перерисовывал карты Чертова городища и продавал всем желающим. Ну, вот! — продолжил журналист, убедившись, что безраздельно завладел нашим вниманием. — Тогда отец Федор собрал приход и обещал предать анафеме всех тех, кто будет продолжать искать тот клад. Всем велел планы в церковь принести и самолично их сжег на заднем дворе. Все! — развел руками Ребушинский, увидев, что мы явно ждем продолжения. — Рассказал все, как на духу, господа.

Ну, все так все. Стало быть, ему пора. Но за информацию я ему где-то даже благодарен. Я чувствовал, что отец Федор относится к истории с кладом и иконой весьма неравнодушно, и рассказ журналиста подтвердил мои ощущения. Священник принимал активное участие в истории семилетней давности. Нужно расспросить его еще раз. Он точно должен знать, кто из кладоискателей был активнее прочих.

— И теперь — сказал Ребушинский, доставая из кармана пухлый блокнот, — я хотел бы послушать Ваши соображения…

— Не смею Вас больше задерживать, господин Ребушинский, — перебил я его.

— Яков Платоныч! — аж всплеснул руками от возмущения журналист.

— Позже, господин Ребушинский, — одарил я его ложной надеждой.

Покачав головой разочарованно, он двинулся к дверям. Но в этот самый момент подал наконец-то признаки жизни Мазаев, со стоном оторвав голову от стола. Он обвел мутным взглядом комнату, затем с изумлением уставился на нас с Коробейниковым.

— А где?..

— Что? — спросил его Антон Андреич.

— Где, я говорю? — повторил художник, глядя на меня с подозрением.

— Кто? — спросил его и я.

— Конь в пальто! — возмутился нашим непониманием явно не протрезвевший до конца Мазаев. — Этот, в черном!

— Этот? — спросил я его, указывая на Ребушинского.

— Я же говорю — в черном! — ответил художник.

Ну, цвета уже различает, стало быть, есть надежда на разговор. А вот то, что наш щелкопер застыл в дверях, меня вовсе не устраивает.

— Господин Ребушинский, — сказал я ему строго, — я повторяю, Вы свободны.

Журналист вздохнул с возмущением, но спорить не посмел и вышел вон наконец-то.

— Так значит, — переключил я свое внимание на Мазаева, — с этим человеком в черном Вы и выпивали?

— Ну да, — рассеяно ответил художник, шаря ищущим взором по столу.

Наконец он вспомнил, видимо, где лежит то, что искал, и достал с подоконника недопитую бутылку водки.

— Он водки принес, — сказал Мазаев, показывая отысканную бутылку, да тут же и разливая из нее водку по стаканам. — Белоголовка, водка хороша, зараза. Угощайтесь! Пьется, как вода, а с ног сшибает, как старая польская.

— Вы мне о деле расскажите, — сказал я, отбирая у него стакан, пока он вновь не успел напиться. — Зачем он приходил?

— Все про планы городища расспрашивал, — ответил Мазаев, добравшись все-таки до другого налитого стакана.

— И что же Вы?

— А что я? — удивился художник. — Нарисовал. Для хорошего человека не жалко.

— А как он выглядел? — спросил я его.

— Кто? — снова не понял меня Мазаев, которому, кажется, одной выпитой рюмки оказалось достаточно, чтобы опьянеть вновь.

— Ну, конь этот! — ответил я ему с раздражением.

— Я же говорю, — ответил художник, — в черном, шляпа.

— Представился?

— Не помню… — вздохнул он, явно пытаясь извлечь хоть что-то из своей памяти, затуманенной алкоголем. — Штерман… Шторман…

— Штольман? — изумленно подсказал я.

— Во! — обрадовался Мазаев. — Штольман!

Мы с Антоном Андреичем переглянулись в изумлении. Вот так поворот! Это как-то уж совсем неожиданно. Но и это кое о чем говорит. Я не самое известное лицо в городе. А значит, приходивший к Мазаеву человек должен был как минимум знать мою фамилию. И то, как я одеваюсь, тоже.

— А кто-нибудь еще приходил? — спросил я Мазаева, уже ухватившего следующую рюмку.

— Да, дьякон заходил, Илларион, — ответил художник. — Рассказывал, что они какую-то икону нашли. Но тоже все про планы больше расспрашивал. Он вот эту бутылку принес. Но эта так себе.

— Так значит, — уточнил я, указывая на бутылку из-под Белоголовки, — вот эту бутылку принес Штольман?

— Да, — согласился художник и снова налил водки из упомянутой бутылки.

Такими темпами он скоро снова заснет.

— Давно я такой не встречал, — задумчиво произнес Коробейников, рассматривая бутылку.

— А Вы что, разбираетесь? — удивился я.

Раньше я за своим помощником не замечал ни любви к алкоголю, ни особых познаний на сей счет.

— Ну, было одно дело, я расследовал, — пояснил Антон Андреич, — о самогоноварении. Еще до Вас.

— Заберите бутылку на экспертизу, — велел я ему, — и надеюсь, насчет дьякона поняли?

— Да, — кивнул Коробейников. — Я немедленно в церковь.

Он встал и попытался забрать бутылку, но Мазаев отдал ее лишь тогда, когда опорожнил до капли. Впрочем, с пустой он расстался бестрепетно. Что и неудивительно, пустой тары в его доме хватало.

— Вы же художник, господин Мазаев, — сказал я ему, когда Антон Андреич вышел. — В любом состоянии должны подмечать малейшие детали внешности, поведения. Чем он запомнился?

— Водки принес, — ответил художник.

Тьфу! Кому что, а лысому бантик! Да способен ли он вообще думать о чем-то, кроме водки? Впрочем, можно и подстегнуть его мыслительный процесс привычным ему стимулом.

— Ну, за водкой я Вам не побегу, — сказал я ему с усмешкой, — но на поправку здоровья пожертвую.

Мазаев заметно оживился, потянулся было за монетой, но я отвел руку.

— Чем запомнился? — вздохнул он, поняв, что мои деньги ему придется заработать. Потом снова оживился, указывая на соседний стол, где лежали краски и кисти. — Вон банка… Он тот растворитель разлил на себя случайно. Облился весь! Это растворитель для красок.

Я отдал ему обещанную монету и встал, чтобы рассмотреть банку поближе. Обычная банка, не слишком чистая. И пахнет, действительно, растворителем. И что мне это дает? Да ничего, собственно говоря. Вряд ли человек, который маскировался под меня, будет и дальше ходить в той же одежде. Хотя пальто он, несомненно, испортил. Запомню, вдруг да пригодится.

— Ну, и на этом спасибо, — сказал я Мазаеву.

— Заходите еще, — ответил художник, заливая в себя очередную порцию. Ну, уж постараюсь без этого обойтись. В крайнем случае, прикажу привести в участок и протрезвить насильственно. Смысл-то какой с пьяным разговаривать?

Едва я вошел в управление, как меня окликнул дежурный.

— Ваше Высокоблагородие, — доложил он, — из больницы посыльный передал: Карамышев пришел в сознание.