— Какое смелое решение, надо сказать! — наигранно восхитился Клизубов. — Передовое!

— Хочу Вам напомнить, — спокойно ответил ему Милц, — что это передовое, как Вы изволите выражаться, решение, оно хорошо известно и неоднократно описывалось во многих медицинских журналах.

— А Вы знаете, что влияние брома на организм до конца не изучено, — возразил Клизубов, — и бром может вызвать отравление?

— То есть, вы хотите сказать, — напряженно спросил его доктор Милц, — что это я отравил графиню?

— Ну, зачем отравил? — пошел на попятный его собеседник, поняв, видимо, что хватил лишку в своих высказываниях. — Графиня могла сама принять недопустимую дозу.

— Господа, прекратите, — вмешался я в надежде предотвратить скандал, — Вы лучше расскажите мне, что насчет узора в височной области.

— Это, вполне возможно, следы лопнувших сосудов, — заявил доктор Клизубов, — а сильные рвоты, вызванные лекарствами доктора Милца, могли привести к кровоизлиянию мозга.

— Что Вы такое несете? — возмутился Александр Францевич.

— Может быть, вы еще скажете, — поспешил я снова вступиться за него, — что доктор Милц виноват в том, что графиня была найдена мертвой, лежащей ничком на столе?

— А знаете, — выдвинул очередную медицинскую версию Клизубов, — у графини, возможно, было временное помешательство, вызванное превышением дозы опия, а также шаманством ее компаньонки.

— Вы с ней знакомы? — заинтересовался я.

— Улла? — спросил он. — Да! Это типичная приживалка. И я даже не удивлюсь, если ее имя будет обнаружено в завещании.

Судя по тону, доктор Клизубов и сам был бы не прочь обнаружить свое имя в завещании покойной графини, так что Улла его, видимо, возмущала и как возможная конкурентка. А конкуренции, судя по нападкам на доктора Милца, господин Клизубов не переносил в любом ее проявлении.

— А давайте сделаем трепанацию черепа, — воодушевленно предложил доктор Клизубов, — и тогда, возможно, мы обнаружим следы механического воздействия на мозг.

— К сожалению, — поспешил огорчить его я, — мы не можем этого сделать, потому что графиня запретила тревожить свое дворянское тело.

— Ну, по крайней мере, детальный внешний осмотр мы можем провести? — спросил Клизубов.

— Да, конечно, — согласился я. — Этим и займемся. Доктор? — я взглянул на Александра Францевича, который даже не пошевелился при моих словах и вообще сидел с видом крайне расстроенным, даже подавленным.

— Яков Платоныч, — с достоинством обратился ко мне Милц, поднимаясь, — я полагаю, что после столь серьезных обвинений в свой адрес со стороны господина Клизубова, я просто не имею права принимать участие в дальнейшем расследовании. Более того, я полагаю, что должен быть отстранен, как возможный подозреваемый.

— Ну какой Вы подозреваемый, Александр Францевич! — возмутился я. — Никто Вас отстранять не собирается. А доктора Клизубова мы привлечем как эксперта, если не возражаете.

Довольный Клизубов расплылся в улыбке. Я бы и вовсе его выгнал с удовольствием, но тогда он, с его желанием обвинить доктора Милца, может начать мутить воду. А это мне было не нужно. Я ни минуты не сомневался ни в квалификации нашего доктора, ни в его невиновности, и не хотел, чтобы он подвергался дополнительным нападкам. Уж лучше еще немного потерпеть этого надутого спесивца, чем после разбираться с неприятностями, которые он может устроить.

Доктор Милц нехотя согласился. Видно было, что профессиональное самолюбие его крайне уязвлено сентенциями Клизубова, но чувство собственного достоинства помогало ему держаться в рамках профессионализма. Так что они совместно приступили к тщательному осмотру тела графини.

— Ну, что скажете, господа? — поинтересовался я, когда осмотр был завершен.

— Ну, на теле и голове никаких следов насилия не обнаружено, — ответил доктор Клизубов.

— Блестящие выводы, господин Клизубов, — съязвил доктор Милц, установивший это еще в доме графини.

— А что касается природы капиллярных узоров, — продолжал Клизубов, демонстративно не обращая внимания на реплику коллеги, — я думаю, что это последствия периферической иррадиации приступа мигрени. Ну, или химического воздействия.

— А вот я полагаю, — ответил ему доктор Милц, — что природу данного физиологического явления установить сейчас просто невозможно.

— Господа, — обратился я к ним обоим, уже раздраженный до крайности этими бесконечными препирательствами, — но сам факт смерти мы можем считать безусловным и однозначным?

— Определенно, — со всей серьезностью кивнул доктор Клизубов.

Александр Францевич просто молча накрыл тело простыней. Он мой сарказм вообще всегда игнорировал.

Оставив докторов далее препираться в мертвецкой, я направился в управление, где меня ожидал Коробейников. Он не участвовал утром в осмотре дома Уваровой, поскольку наш полицмейстер отослал его по каким-то делам управления, но, пока я мирил враждующих докторов, успел просмотреть фотографии и прочитать рапорты, составленные на месте преступления. Так что был уже вполне в курсе дела и даже версию свою составить успел.

— А что если это ритуальное убийство? — возбужденно говорил мне мой помощник. — Я читал о таких.

Как и обычно, из всех возможных вариантов Антон Андреич выбрал тот, что наиболее близок к мистике. Неисправим.

— И каков смысл данного ритуала, по-Вашему? — спросил я его.

— Не знаю, — ответил Коробейников, — но может, это какая-то секта решила принести графиню в жертву.

Теперь еще и секта! Ну просто неуемное воображение у моего помощника.

— Пытались вызвать духа, а украли драгоценности? — спросил я его с неприкрытым сарказмом.

— Яков Платоныч! — продолжал настаивать на своем Коробейников. — Драгоценности мог присвоить кто-нибудь другой. А что Анна Викторовна? Она, я знаю, была там. Она не говорила с вами?

При воспоминании о моей утренней ссоре с Анной, я снова почувствовал злость и обиду.

— Отчего же! — резко ответил я Антону Андреичу. — Побеседовала со мной основательно.

— Да? — удивился Коробейников, не заметивший, кажется, моего дурного расположения духа. — А о чем именно?

Я взглянул на него так, что мое настроение и нежелание обсуждать данную тему мгновенно стали для него очевидны. Смущенно извинившись, Антон Андреич немедленно отправился за свой стол и молча принялся за дела.

Не успел я выпить чаю и успокоиться, как моя выдержка снова подверглась испытанию. Господин Трегубов, наш полицмейстер, явился к нам в кабинет с распоряжением провести следственный эксперимент по вызыванию духа графини Уваровой госпожой Тонкуте. Я возмутился было, но Николай Васильевич был непреклонен, сказав, что мы просто обязаны дать подозреваемой шанс объяснить свои действия. Впрочем, когда выяснилось, что на сеансе настаивал адвокат Миронов, мне стало понятно, откуда дует ветер. Лишенная возможности влиять на меня, Анна Викторовна продолжила пытаться защитить Уллу, использовав папеньку. И как она его уговорила только на такое! Уж тут точно без волшебства не обошлось. Впрочем, название этого волшебства мне известно. Просто адвокат Миронов любит дочь до самозабвения и балует, как может. И видит Бог, я его не только понимаю, но где-то даже ему завидую. Мое утреннее раздражение нападками Анны Викторовны уже улеглось, и теперь, по зрелому размышлению, я понимал, чем они были вызваны. Анна, которую и саму многие называли ведьмой и обвиняли Бог знает в чем, просто увидела в Улле подругу по несчастью. Немного обидно мне было, конечно, что Анна Викторовна решила, что я могу быть столь же необъективен. Но, в конце концов, я же Уллу арестовал, вот она и рассердилась. А я, вместо того, чтобы поговорить с ней по человечески и утешить, пообещав, что буду предельно объективен, в ответ обиделся, да еще и запретил участвовать в расследовании. Так что, пусть будет эксперимент, я не возражаю. Времени потерянного жаль только очень, поскольку я абсолютно уверен, что затея провальная.

Затея и в самом деле провалилась. Улла Тонкуте некоторое время изображала перед нами что-то весьма странное, видимо, вызов духов. Но довольно быстро сдалась и прекратила.