— Они должны были послужить только мостиком...

   — Мостиком? Куда?

   — К этому жрецу. Я надеялся отыскать у него пути к счастью.

   — А что такое счастье?

   — Любовь — тоже счастье.

   — У меня есть жена, дети, рабыни. Во время моих поездок на островах и в городах меня ждут девушки, готовые любить меня.

Старик усмехнулся.

   — Любовь приходит и уходит. Существует только одна любовь, которая длится вечно. Ищи именно её.

   — Где? — озадаченно спросил я.

   — В себе.

Этот ответ огорчил меня. Может быть, я его не понял?

Когда мы двинулись дальше, я услышал за стеной сердитую команду, и на нас набросилась целая свора злобных собак. Я попытался отогнать их камнями. Иудей же ничего не предпринял, он только повелительно простёр правую руку. Собаки отпрянули назад, рыча и глядя на него со страхом.

   — Прочь! — приказал иудей. — Прочь!

Собаки поджали хвосты и растворились в темноте, повизгивая, словно их побили...

Когда на другое утро я вышел из своих покоев, мне сообщили, что несколько часов назад загадочной смертью умерла Айза.

Я испугался. Это был уже не первый случай, когда за несколько дней умирали любившие меня женщины и девушки. Мне вспомнился разговор иудея с жрецом Исиды. Разве не говорил Авраам о неудачном для Крита расположении звёзд? Может быть, это касалось и моей личной жизни? Разве не могло, например, быть, что я был несчастлив в любви и узнавал счастье лишь затем, чтобы потерять?

Я позвал министра и приказал ещё до полудня представить мне ответ, умерла ли Айза естественной смертью или была убита.

Кто мог быть заинтересован в её устранении? Может быть, Сарра?

Взволнованный случившимся, я вошёл в тронный зал. Верховный жрец уже дожидался меня у дверей и учтиво поклонился, как того требовал церемониал.

   — В чём дело? — спросил я расстроенным тоном.

   — Ты неправильно поступаешь, царь, — сказал он.

Я было вспылил и чуть не осыпал его упрёками, но он продолжал:

   — Ты стремишься возродить Крит. Это прекрасная цель, но для её достижения ты избрал ложный путь.

Сперва я подумал, что с помощью своих соглядатаев он прознал о моём визите к Донтасу. Может быть, ему было даже известно, что я вместе с иудеем был у жреца Исиды. Но я тут же отбросил эти подозрения: наверняка я слишком преувеличивал роль Манолиса.

   — Какой же путь, по-твоему, правильный?

   — Тебе следует больше доверять чиновникам.

Я не смог удержаться от насмешливой улыбки и надменно ответил:

   — После погребения брата я убедился, как мало можно им доверять. Каждый старается в первую очередь для собственной пользы и только потом думает о благе государства. Их отношение к просителям, которые попадают сначала к ним, зависит от настроения и запросов. Все невиновные, все, с кем обошлись несправедливо, все, кто до сих пор не получил платы за свою работу, ко мне уже не придут. А попадут ко мне лишь те, кто сумеет пробиться из-за продажности чиновников.

   — И много таких посетителей ты выслушиваешь каждый день?

   — Человек двадцать — тридцать, — ответил я.

   — Это слишком много — так ты самое большее через полгода сойдёшь с ума. Я принимаю всего пять или шесть человек, но это не случайные посетители, а министры, чиновники, главные писцы, главные смотрители и прочие должностные лица. Каждый докладывает мне только о важнейших проблемах. Мне не сообщают каких-нибудь второстепенных вещей, ибо все они, прежде чем прийти ко мне, сперва решают насущные для меня вопросы со своими управляющими. Таким образом, царь, мне достаточно побеседовать за день всего с несколькими людьми, однако я узнаю то, что готовят для меня сотни.

   — И потому получаешь отчёты лжецов и обманщиков, поскольку об истинном положении дел тебе никто не скажет. Ты никогда не узнаешь, как наказывают или убивают невиновных.

   — Верно, благородный царь, — согласился Манолис. — Ты не видишь человека, несправедливо обиженного, не видишь того, кто живёт в нужде, ты не видишь крестьян и ремесленников, не видишь, что ест за обедом солдат. Ты, — верховный жрец распрямился и гордо посмотрел на меня, — это государство. Оно — твоя слава и твоё могущество. Оно — твоя цель и дело твоей чести. Если ты намерен отвечать этим требованиям, то не должен низводить себя до роли выслушивателя жалоб.

   — Если я никогда не отгораживаюсь от забот и тревог критян, то уже исполняю часть своего долга, — строго ответил я.

   — Некогда, — начал рассказывать Манолис, словно не слыша моего возражения, — жил один фараон. Он спросил своего архитектора, какой он должен воздвигнуть себе памятник, чтобы о нём говорили и после смерти. И вот, Минос, какой любопытный ответ дал ему зодчий. Он сказал, что славу сулит лишь нечто непреходящее. И дал такой совет фараону: «Выложи на земле квадрат из шести миллионов каменных глыб — это твой народ. Поверх его положи шестьдесят тысяч обтёсанных камней — это твои чиновники низшего ранга. Сверху помести шесть тысяч гладких камней — это твои высшие чиновники. Установи на них шестьдесят блоков, украшенных резьбой, — это твои ближайшие советники и полководцы. А на вершину водрузи один блок с золотым изображением солнца — это ты сам, фараон». Что толку, царь, — обратился ко мне Манолис, — если сегодня ты накормишь одного бедняка, а завтра накажешь одного вора? Это всё равно что крошечные капли, падающие на раскалённый камень: они живут доли секунды. Всё это мелочи. Твори крупные дела, благородный царь, — с пафосом воскликнул он, — ибо только они прославят тебя. Так считали ещё в Египте, на это опирается его власть над соседними государствами. Только так фараон собирает свою дань. Сильный всегда повелевает слабым. Если хочешь быть сильным, не ройся в земле, а обрати взор к небу. От тебя зависит: брать или давать, приобретать или терять...

   — Не завидуй египетским пирамидам, достойный повелитель, — вмешался чиновник, подошедший к нам во время разговора, — после себя ты оставишь более грандиозные свершения, которые прославят тебя.

   — Более грандиозные? — спросил я. — Какие же?

   — Дороги и прекрасные города, море, кишащее критскими судами, и, — он смолк и вопросительно посмотрел на меня, словно мне самому надлежало дать ответ, — счастливый народ, благоденствующий под твоей властью.

   — Но всё это нельзя сравнивать с величием пирамиды, — возразил я.

   — Отнюдь, благородный царь. Свою гробницу фараон строил тридцать лет, в течение которых более ста тысяч человек трудилось по три месяца в году. Какую пользу принесло это деяние? Кому оно подарило здоровье или доставило радость? Никому. Напротив, от этой работы ежегодно гибли тысячи людей. Усыпальница Хеопса стоила жизни полумиллиону людей. А кто считал перенесённые страдания и пролитые слёзы, кто?

   — Но попробуем взглянуть на это с другой стороны, — сказал я. — Смотри. Если бы несколько человек задумали построить себе пирамиду, они натаскали бы небольшую кучу камней и спустя несколько часов уже завершили бы работу, спрашивая себя, зачем, собственно, это сделали. Сотня или тысяча человек тоже таскали бы камни, и через несколько дней их цель была бы достигнута. Но что им делать с этой пирамидой? Если же египетский фараон, всё государство решит возвести каменный холм, то это потребует труда сотен тысяч людей на многие годы, пока пирамида не будет сооружена. Так что речь здесь не о том, годны ли на что-нибудь эти пирамиды, а о том, что исполнено желание одного человека, однажды им высказанное. Усыпальница Хеопса не только пирамида, она — увековеченная в камне воля правителя. Главное в том, что за этой волей стоял порядок, а за порядком — упорство и настойчивость, присущие лишь богам.

Я посмотрел на Манолиса, потом перевёл взгляд на чиновника.

   — Один воспитатель однажды сказал мне, что воля человека — большая сила, величайшая сила под солнцем. — Я улыбнулся и продолжил: — Для властителей существует несколько заповедей, которые он должен запомнить навек. Одна из них гласит, что нужно уметь заставлять других.