Крит, наоборот, был полон лёгкости и поэзии, в нём чувствовалось изящество. Чтобы осознать это, мне потребовались годы. Хотя на острове всё ещё страдали от голода, да и смерть была там самым рядовым явлением, Крит дышал радостью. Здесь, наоборот, царили высокомерие и жестокость.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы войти: казалось, отсюда уже не выйти, ибо жизнь здесь, похоже, полна тягот.

Через ворота, перед которыми стояли глазевшие на меня солдаты и несколько мелких чиновников, я попал во двор, опоясанный обходными галереями на одноярусных колоннах. Я увидел замечательный декоративный сад. Небольшие алоэ, пальмы, апельсиновые деревья и кедры, растущие в кадках, стояли строгими рядами, умело подобранными по высоте. В центре бил фонтан, дорожки были посыпаны разноцветным песком. Под галереями сидели или прохаживались, перешёптываясь друг с другом, видные придворные.

Сопровождаемый солдатами и мелкими чиновниками, я миновал двор и, пройдя высокие двери, очутился в зале с двенадцатью рядами треугольных колонн. Зал был просторным, но обилие массивных колонн зрительно уменьшало его размеры. Освещался он небольшими окнами в стенах и огромным прямоугольным отверстием в потолке. Здесь царила приятная прохлада. Полумрак, напоминавший предрассветные сумерки, позволял, однако, видеть жёлтые стены и ряды покрытых росписями колонн. Самый их верх украшали листья и цветы, ниже были изображены боги, а ещё ниже — люди, которые несли лики богов или совершали жертвоприношения. Эти группы рисунков разделялись иероглифическими надписями. Краски были ясные, почти крикливые: зелёные, красные и синие.

В зале собрались закутанные в белые одеяния босоногие жрецы, высшие придворные, военный министр и полководцы. Все молчали. Министр попросил меня присесть. Он сообщил, что его святейшество фараон Тутмос по своему обыкновению перед любыми переговорами приносит жертвы богам в своём храме.

Я устал и охотно последовал приглашению министра, поблагодарив за фруктовые соки и небольшие лепёшки, которые мне предложили.

Из отдалённых покоев часто появлялись то чиновник, то жрец, оповещая о ходе богослужения.

— Он только что закрыл за собой двери, — задыхаясь, сообщил наконец очередной посланец.

На лицах присутствующих, несмотря на все старания сохранить подобающее достоинство и невозмутимость, отразилось волнение и обеспокоенность.

Я услышал звон колокольчиков и лязг оружия. Первыми в зал вступили гвардейцы из личной охраны. Их было более дюжины, и они шли в два ряда. Наконец, окутанный облаками благовоний, показался сам фараон, которого несли прямо к трону. Он был немного старше меня. Фараон был облачен в тогу, его голову украшал красно-белый шлем с изображением золотой змеи, а в руке он сжимал длинный скипетр.

При появлении процессии все присутствующие опустились на колени и склонили головы. Я был осведомлён о церемониале, но остался стоять и только слегка поклонился, Разве я не был царём Кносса, повелителем Крита?

Носилки остановились перед балдахином, под которым на некотором возвышении стоял трон из эбенового дерева. Фараон с достоинством покинул носилки, мельком взглянул на присутствующих и, уже усаживаясь на трон, обвёл глазами зал, сделав вид, будто только что заметил меня.

Справа от Тутмоса стоял главный жрец, слева — судья с жезлом. Головы обоих были покрыты огромными париками. По знаку судьи все опустились на колени, и писец обратился к фараону:

   — Наш господин и могущественный повелитель, — начал он, — Минос, всесильный царь Кносса, прибыл выразить вам своё преклонение!

Фараон снова смерил меня таким взглядом, словно я был зачумлён или облачен в лохмотья.

Судья почтительно поклонился и объявил:

   — Жрецам, чиновникам и личной охране разрешено покинуть зал. — И первый сделал это.

Повсюду царила роскошь и безраздельно властвовали жрецы, диктовавшие едва ли не каждый пункт церемониала.

Мой дворец тоже расположен на возвышенном месте, подумал я, но в нём нет этих редких деревьев и декоративных садов. Здесь же в оформление дворов и площадей искусно вписаны кедры, ели и великолепные баобабы, которые благодаря изощрённому искусству садоводства наверняка проживут много лет и вырастут очень большими.

В этот момент Тутмос поднялся с трона, приблизился ко мне и обнял меня, как брата. Я был поражён.

   — Садись, — сказал он, пододвигая мне кресло. — Я слышал, что твой народ связывает с критянами общее искусство и одна религия. Вы используете даже одинаковые суда и одни и те же торговые пути. — Он улыбнулся. — Сто лет назад обитатели Крита вторглись к вам на материк, основали поселения, а теперь вы прибыли на Крит — зелёный остров, как мы его называем. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Мой достойный отец Аменофис, — он приподнялся и благоговейно поклонился, — не раз после великого наводнения на Крите посылал туда верховного жреца, чтобы помочь населению. Мы всегда проявляли интерес к острову Кефт и поэтому называли его обитателей кефтиу. — Он опять взглянул на меня. — Иудеи, которые некогда обрели у нас родину, называли Крит Кафтором. Кафтор — небесные врата, — пробормотал он. — Может быть, горы Крита и впрямь небесные столпы?

Мы долго беседовали об обмене товарами, о праве на совместное использование портов, торговых поселений и складов. Договорились в отношении обеспечения морских судов.

   — А как тебе понравился мой дворец? — неожиданно спросил фараон.

   — Он просто замечательный, — не задумываясь, признался я.

   — Я знаю, что и дворец в Кноссе очень красив. А как выглядит дворец, в котором ты рос? Он такой же величественный, как в Кноссе?

Я подробно обрисовал ему особенности планировки, отделки и назначения дворцов на Крите и на материке.

   — Выходит, вы, микенцы, отличаетесь от критян, — констатировал он, выслушав мой рассказ. — Ваши дворцы невелики и напоминают скорее крепости. Критские же, напротив, построены с размахом, их жилые помещения и залы приёмов окружают просторный двор. — Он усмехнулся, — Для критян вы — воинственные бородатые северяне, жадные до власти, которые не признают красоты, элегантности и деликатного обращения. Вам следует объединиться. Станьте критянами в лучшем смысле этого слова, а критяне пусть позаимствуют все положительные качества микенцев. Получилось бы неплохое сочетание...

   — Наши дворцы в Микенах и Тиринфе — грандиозные резиденции, — не сдавался я. — Один египтянин, однажды побывавший у нас, заметил, что мощные стены Тиринфа впечатляют не меньше, чем ваши пирамиды.

   — А дворец твоих предков в Афинах? — любезно поинтересовался фараон.

   — Он не столь велик, но наверняка переживёт все остальные. Наши Афины богаты и могущественны, там сосредоточена культурная жизнь. За много лет мой отец сумел собрать замечательных мастеров своего дела: гончаров, ткачей, резчиков. Живут они в нижнем городе. Впрочем, — улыбнулся я, — между вами и нами, я хочу сказать, между твоей и моей страной, есть нечто общее, но особого рода...

   — Что же именно? — удивился он.

   — Во избежание споров и вражды из-за наследования престола цари и их сыновья нередко женятся у нас на дочери брата.

   — А у нас — даже на сёстрах, — серьёзно заметил фараон.

Мы встречались почти ежедневно, и я убедился, что Тутмос — умный и гостеприимный хозяин. Как-то ближе к вечеру мы разговорились о культе мёртвых.

   — В Книге мёртвых[16] жрецы описали всё, что нам следует знать, чтобы облегчить покойнику путь в лучший мир, — сказал он. — Мы не хотим, чтобы наши тела превратились в прах, поэтому в этой книге перечислены все приёмы, которые необходимо знать, чтобы уберечь тело от тлена. Бог Анубис обучил нас искусству предохранять труп от разложения.

   — Но почему тело не должно обращаться в прах? — удивился я. — Ведь всё на земле рождается и гибнет. И это происходит постоянно.