Как будто он обрёл родителей, что никогда у него не было.

Но тот, кто говорил, не был родителем. Всего лишь посланником, обещающим заботу, тепло и счастье, только если он выдержит ещё немного.

Ему становилось жарко.

Посланник касался лба холодными пальцами, шептал, заставляя поверить в магическую силу любых слов по крайней мере произнесённых им. Осторожно, очень мягко перебирал мысли, обрывки воспоминаний, рвал кровавые нити боли, сшивал рваные края тьмой, прижигал зелёным пламенем.

Посланник был не один, у него был молчаливый ассистент в этой очень сложной, но короткой операции. От ассистента веяло дружелюбием и любопытством, тогда как посланник оказался чересчур сосредоточен.

Они делали что-то невероятно сложное.

Он открыл глаза от страшного грохота, звона, стука и столкнулся лишь с тьмой. Постепенно рассеявшейся, посеревшей, сквозь которую ясно проглядывались очертания пустого зала и странных узоров.

Осколки стекла кололи ладони и босые ноги, когда он поднимался. Тело зудело, особенно в тех местах, где кожа, казалось, вот-вот вспыхнет. Пересохшее горло жадно захватывало прохладный воздух, но больно было даже от него.

А ещё он был совершенно наг.

И что-то не так было с его телом. Потому что вот этот странный шнур… вот этот живой шнур-змейка почему-то вызывал мысли о собственном хвосте.

Мысль чрезвычайно нервировала. И где ему найти одежду? За время исследований он привык, что его тело постоянно осматривали, и оно было совсем не таким, как у других детей, но всё же испытывал чувство неловкости и незащищённости без хотя бы какой-то тряпки.

И с хвостом.

Какого черта, в самом деле?

Почему всё вокруг такое странное?

Его тело и раньше выполняло разные странные штуки, но сейчас это было…

Не его тело. Стекло хрустело под ногами, и, наверное, ему должно быть больно, но он так привык к разного рода боли, что теперь все раны и царапины казались щекоткой. Куда сильнее пугало осознание: кажется, это не его тело вообще!!

Он понятия не имеет, где находится. Он голый. Возможно, беззащитен, хотя с болью в этом теле неплохо. Его ужасно длинные волосы путаются и удивительно, что не попадают под ноги. Но когда он ползал на коленках, постоянно придавливал их и не мог подняться без выдирания волос...

Он чувствовал себя потерянным, ничерта не понимающим, глаза щипало от накипающих слёз. Словно запуганное животное, он вертелся по сторонам, пока не отступил назад, отчего его нога провалилась в дыру, и тут же отпрыгнул, оборачиваясь. В полу оставался разбитый резервуар с остатками сложного рисунка, напоминающий о собственном рождении. Воспоминания о тех днях предупреждающе гудели. Он не должен смотреть сейчас. Он всё ещё очень хрупок, хотя и понятия не имеет почему, но откуда-то знает.

Он должен понять, где он и есть ли вокруг враги.

Он должен сбежать. Он точно знал, что на людях лучше не появляться. Вряд ли люди оценят его хвостатого.

Стоило бы подумать о том, как утихомирить зуд. Он провёл пальцами по полоскам зудящей кожи, подмечая, что в этих местах она подозрительно шершавая. А ещё жар в груди, он ощупал себя, но кроме шершавой кожи не обнаружил ничего нового, однако внутри точно было что-то, причиняющее всё время нарастающую боль. И эта боль короткими пульсирующими сигналами расходилась по всему телу, сводя ноги и руки судорогой.

Дверь в помещении оказалась заперта. Он коснулся холодного метала, чувствуя, как пляшут искры в ладони. Закрыл глаза, отступил, и, даже если он отвратно чувствовал себя, всё было не слишком плохо…

Он так ловко и быстро отпрыгнул, когда едва не оступился.

И так отчётливо видел в темноте.

Действуя на неизвестно откуда пришедших инстинктах, он выставил руку вперёд. Во тьме, ничуть не ослепляя, сверкнул мощный заряд, выбивший громадную металлическую дверь и заливая неуверенную, удивлённую фигуру приглушенным аварийным светом.

Да, чистенькие, белые, бежевые и молочные коридоры, оборудованные прекрасными, но не достаточно прочными дверями. До боли напоминало о лабораториях Ордена, хотя знакомые ему не выглядели так солидно.

Алма Карма тяжело сглотнул, понимая, что только что наделал шуму и прятаться и дальше совершенно бесполезно. А значит, стоит попытаться найти выход или кого-то, кто объяснит ему происходящее.

В свете красноватых ламп Алма бегло осмотрел самого себя, не понимая, что за чёрные узоры покрывают тело. Напоминало одну знакомую татуировку, но он был уверен в иной природе узоров. И эта природа пугала.

Осторожно пробираясь по коридорам, он слышал отзвуки боя и громыхание сверху, но здесь, внизу было относительно спокойно и тихо. Ровно до того момента, как Алма не сломал очередную дверь и не столкнулся с полубезумными людьми в халатах. Те на мгновение замерли, не понимая, почему дверь открылась, и кинулись прямо на него.

Его тело было сильным и ловким. Не таким, как раньше, словно он исчерпал запасы регенерации на неделю вперёд, но достаточно хорошим, чтобы раскидать недоумков. Вот только те, не понимая ни слов, ни действий, снова поднимались и бросались вперёд.

Кровь Алмы становилось горячей.

Он почему-то больше не мог бить электричеством как раньше, перехватывая одного парня, выворачивая ему руки назад и перевязывая канатом. Да, так он, по крайней мере, оказался весьма смирным. Следующий, оглушённый, но продолжающий нападения, связываться так просто не давался, и Алма, стянув халат и накинув на себя, наконец-то не чувствуя себя столь уязвимым, как раньше, с силой наступил безумцу на ногу, слыша хруст и надеясь, что хоть теперь…

Но парень поднимался снова.

А Алма отвлёкся достаточно, чтобы сзади ему вонзили нож.

Искры заплясали в ладони в ту же секунду, как только он почувствовал боль и струящуюся по спине обжигающую кровь. Взвились в стороны, образуя вокруг него шар и взрываясь, разрывая всех троих его врагов на куски, заливая зал кровью и вызывая чей-то вопль со стороны.

— Здесь… здесь… это.. я не знаю, что это!

Алма обернулся на голос как раз вовремя, чтобы увернуться от странного выстреленного в него сгустка, понимая, что нужно уходить, уходить немедленно и через всех этих долбанных психов!

Их голоса причиняли боль, зрение размывалось, и Алма двигался лишь для того, чтобы уничтожить каждого, кто будет стоять на его пути. Его тело искрилось и желало двигаться куда-то… к кому-то….

Куда угодно!

Тёмно-фиолетовые молнии расцветали в его ладонях, кровь горела с каждым новым зарядом всё невыносимей.

Он просто пытался прорваться как можно быстрее. Взломал новую дверь, замер, фиксируя наличие сразу нескольких отступивших людей и чувствуя сомнение в том, стоит ли вредить придуркам, несмотря на то, как пели молнии, умоляя нанести удар, несмотря на жгущую кровь, вопящую о чём-то, чего он уже понять-то был не в силах.

Он лишь прорывался вперёд, продолжая воевать, драться, за себя, за свободу, за жизнь, за того, что обещал нечто лучшее, если только он выдержит.

И боль от пронзившего вдруг меча одного из его самых искусных врагов яркой вспышкой взорвалась в теле, выжигая каждую его клетку. А встреченный тёмный взгляд неизвестного вдруг стал гораздо знакомей.

— Юу?

Кровь текла с губ по подбородку. Горячая, она сжигала кожу, особенно ту, что почернела и зудела.

Он узнал Юу и не узнавал вовсе. Юу был таким большим, таким взрослым и мощным. Алма улыбался, не понимая, как это может быть, потянул к нему руку, но мечник отступил, вырывая меч.

Алма качнулся, хватаясь за грудь, чувствуя, как кровь, закипая, обваривает кожу ладоней и собирается сворачивающейся, липкой массой. Во взгляде Юу, вырвавшего меч обратно, было непонимание. Да, наверное, его подобные раны залечились бы очень быстро. А вот Алма чувствовал, как капля за каплей покидает его жизнь и кружится голова от сладкого аромата утихающих, присмиревших молний.

— Вот он! Мы нашли!

— Свяжите его немедленно!

Голоса доносились будто издали, кто-то схватил его за плечи, швырнул, раздался ещё крик, уже совсем не имеющий никакого смысла.