Путь в спальню графини лежал через будуар. Однако дверь самой спальни постоянно бывала закрытой. Уезжая, торопясь, нервничая, она, тем не мене, не забывала запереть ее на ключ. Из девичьей застенчивости? Или муляж своего мужа прятала от моих глаз? Хотя скоре всего, предполагал я, некоторый беспорядок ввиду ее занятости смущал ее и не предназначался для посторонних глаз.

В будуар же - пожалуйста. Я входил. В этой небольшой, по-женски уютной комнатке, было всего понемногу. С продуманной небрежностью были расставлены куртуазно: диванчик, софа, кресла. Зеркало блестело в стене. Портреты Моцарта, сам Моцарт, незримо присутствующий. Портретов Мусоргского она не любила - не так красив, хотя и напевала иногда что-нибудь из 'Хованщины'. Или, может быть, эти напевы принадлежали Римскому-Корсакову? 'Хованщину', по мнению графини, Мусоргский не сам написал. Кроме Моцарта и Равеля на стене висели старинные инструменты: флажолет, фистулы, флейты. Позже, когда возобновились музыкальные вечера, а будуар вновь стал открыт для избранных, кто-нибудь из гостей непременно брал в рот фистулу и свистел. У меня, господа, как у змеи, шея вытягивалась.

Тут же меж будуаром и спальней помещался графинин клозет. Ванна, опять же, зеркало, полочки. В форме сердечка туалетный стульчак. Я представил, как прекрасная от натуги, она касалась его этим неинтеллигентным местом. Я ради интереса, тоже присел. Очень удобен. Так изящно мне еще никогда не было.

Все попытки проникнуть в спальню, когда она отходила ко сну, пресекались, едва я подходил к Бетховену, бюстом вставшему у ее дверей. Словно у кровати ее звоночек звучал, или же сам композитор подавал ей сигнал. Нет, я не верю, что 'Оду радости' он написал. Графиня немедленно выглядывала, накинувши пеньюар, белый, пенный - вот где кипенье сладострастья. Она усаживалась в какое-нибудь кресло и вступала со мной в вербальные отношения, мы беседовали, вместо того, чтоб заняться любовью друг к другу.

В первый раз, как я был перехвачен, темой служили политические новости.

С тех пор, как власть захватили чужие, эта тема занимала графиню всецело, более, чем музыка или муж. Уже неделя почти прошла с того воскресенья, а на люди они до сих пор так и не вышли. Журналистов не подпускали. Сами никаких заявлений не делали. Порой возникало впечатление, что за кремлевской стеной вообще пусто. Площадь была безлюдна. Народ, любопытствуя, собирался на прилегающей улице, но и к народу никто не выходил. А сами на площадь ступать почему-то боялись. Видно было, что у ворот всегда стоял неновый 'Фольксваген', неизвестной системы джип и принадлежавший Старухину белый 'Пежо'. Возможно, и первые два автомобиля остались от старой администрации, просто владельцы их боялись забрать.

Вечерами видно бывало, как светится третий этаж - все окна сразу. Первые два были скрыты стеной, а возможно, их уже и вообще не было.

Эта пустынность, этот 'Фольксваген', этот парящий в пустоте третий этаж нагоняли мистический ужас на горожан. Мотыгинские затаились, замышляя бунт. Красные ушли в подполье. Анархисты, собрав узелки, совсем вышли из города - их скульптурно-физкультурный ансамбль замер группой соляных столбов в двух километрах от Ржевска, и только французы с немцами, привычные к риску, еще старались что-то предпринимать.

Дворяне, по обычаю, забили стрелку, но администрация игнорировала их вызов. Послали делегацию, но у самых ворот, услышав характерный щелчок взводимого автомата, остановились, а голос с персидским акцентом, словно нехотя, вопросил:

- Щто ходищь так близко, а? Стрелять буду.

Выстрел действительно прозвучал. Кто-то говорил, что в воздух. Кто-то видел, как этим выстрелом была подстрелена одна из собак, которых на площади развелось во множестве. Так что дворяне, погрузившись в 'Пежо', отбыли ни с чем.

Попытки найти Старухина ни к чему не привели. Родственники сказали, что сдает дела, и из-за стены его не выпускают.

Я попытался выяснить о судьбе своих бывших содомников, обиняками, так как опасался, что лишнее напоминание о них может травмировать графиню. Но сообщить она мне могла очень немногое. Пациенты и их заложники оказались предоставлены сами себе, пока власть переходила в другие руки. По-видимому, у них начинался голод. Родственникам врачей, создавшим комитет по их вызволению, удалось вытащить только двоих - в обмен на карты картофельных полей. Освобожденные сообщили, что паёк сильно урезан. Во множестве развели мышей. В целях борьбы с ними отловили в парке и запустили котов, но коты и мыши сдружились и грабили стремительно пустевшие кладовые сообща. В общем, неустройство и неразбериха жуткие, в бане нагажено, как часто бывает после революционных событий. Кроме того, какие-то канальи открыли краны, и вода почти вся вытекла. Выдают по два стакана в день. Как бы они там не сожрали друг друга.

Мы все это прилежно выслушали, я и мой член, пребывавший в состоянии нормали. А потом, навербавшись вдоволь, покинули будуар, вернее, были вежливо выпровожены безо всякого сострадания к нашей страсти.

Ночью она мне приснилась: мол, отдамся по вокзальной цене. Я возразил: я же ваш муж, а не клиент. Муж, сказала она, мне жизнью заплатит. Мне часто снилось, что вот, я на ней, а, проснувшись, лишь опять убеждался, что в знаменателе пусто.

Глава 24

Жизнь, сбитая с толку выборами, понемногу налаживалась. Открывались магазины и прочие заведения, всяческие учреждения, чиновники которых были непривычно вежливы, не зная, на кого работают в данный момент.

Новый глава все еще не пожелал себя объявить общественности, хотя уже две недели прошло, заканчивался ноябрь, но жители мало-помалу привыкли к такому положению вещей, пока в здании администрации плелись паутины новых взаимоотношений, мотались клубки, а сам паук пребывал в щели.

Дворяне вернулись к своим привилегиям, время от времени вступая в переговоры и мелкие стычки с немцами и не оставляя попыток наладить с пауком хоть какой-то контакт. Но четверо мордоворотов, выставленных у ворот для связи с общественностью, всячески эти попытки пресекали.

В городе возобновилась светская жизнь, одним из еженедельных моментов которой были музыкальные вечера у графини, первый из которых состоялся в ближайшую среду.

Я непосредственного участия в приготовлениях не принимал. Вдова все хлопоты взяла на себя, желая, чтоб этот первый вечер стал для меня сюрпризом. Я сидел в кабинете, перенося свой нехитрый сюжет с простыни на бумагу, время от времени прислушиваясь к тому, что происходило внизу.

Там под предводительством шевалье суетились рабочие и лакеи, нанятые на этот вечер в каком-то бюро услуг, двигали мебель, драили зеркала, завозили напитки и угощенье. Позже прибыл дворянский оркестр. Все эти звуки внизу, особенно струнные взвизги, досаждали чрезвычайно, а один раз полосонуло так, что волосы встали дыбом, а палец конвульсивно забарабанил по букве Щ, редкой в употреблении. 'Скрипка', - немного нервно подумал я. Музыка была признана мной врагом номер один, одновременно являясь величайшей страстью графини наряду с командором и невротической преданностью сословью.

За полчаса до прибытия первых гостей графиня вошла в кабинет и внесла командорский фрак.

- Мы теперь одна фракция, - сказала она. - Так что фрак вам просто необходим.

И оставила меня одного - одеваться.

Через четверть часа я спустился вниз.

Один угол Акустического зала заняли музыканты - камерный квартет, обыкновенно входивший в состав оркестра Галицкого. Этот аристократический оркестр был единственный в городе, по мере надобности перестраиваясь и выделяя из своего состава тот или иной бэнд.

- Сегодня у нас Страдивари, - сказала графиня. - Немного Моцарта. Потом Девятый квартет Бетховена до-мажор. Потом танцы. Дайте нам, Василий, шампанского, а то что-то наш маркиз очень скучный стал.