— Я слышал, что ночь близ ворот Земляного вала выдалась жаркой. — Бруно сознательно сменил тему разговора, выгадывая время для раздумий.

И аббат и Евлампий, кто искренне, а кто и наигранно переглянулись. Давая понять, что ничего не слышали о случившемся. На выручку вновь пришли слуги. Один из помощников аббата почтительно склонился к уху отца Гильдебранда и тихо пересказал дошедшие сплетни. У наемника был отличный слух. И он без труда разобрал шепот рассказчика: «Жуткая бойня. Очевидцев толковых нет. Большинство свидетелей несут полную околесицу. Одного из убитых исполосовали раскаленными прутьями. Опознать не смогли. Осмотр двенадцати трупов особых результатов не дал. Двое тяжело раненых. Девять душегубов и пять наемников. Кто с кем дрался неизвестно».

Аббат притворно охал. Стараясь не выдать взглядом наемника. В том, что это был Змей, старый интриган не сомневался. Как не сомневались и присутствующие монахи. Смерть дюжины душегубов, однозначно было делом богоугодным. И не им судить тех, или того, кто стал орудием божественного возмездия…

Сам Евлампий слушал пустопорожний треп немного отстраненно. Легат Бруно явно тянул время, очевидно пребывая в тягостных раздумьях. Что его смущало, тоже было понятно — гарантии. Самый трудный вопрос для высоко договаривающихся сторон.

Впрочем, это было целиком на совести аббата. А сам Евлампий мысленно окидывал взором все то, что ему было известно о системе власти Мельна. Здесь в центре нарождающейся морской державы власть принадлежала семьям, занимавшимся международной торговлей. Богатейшие роды владели главным достатком Мельна — землей. А недавно ставшие знатными и богатыми мечтали о приобретении земли, чтобы построить свой дворец — неоспоримый символ и доказательство их благосостояния. В конечном счете, все решали в городе три самые влиятельные купеческие кланы совета ста.

Первыми по влиянию и силе, шли, конечно, Потоцкие.

Первый из Потоцких начинал промышлять щепным товаром, когда аббат только принял постриг, а Евлампий и слыхать не слыхивал про этот мир. Он отвозил его на заказанных расшивах вверх по Оксу, до имперской провинции Пла, где сбывал все оптом. В считанные годы разбогател этот оборотистый купец, выбившись в первую десятку купцов Мельна.

Его сын, получив блестящее образование, не стал продолжателем дела отца. Он принялся создавать корабли. Чертежи его первого корабля вскоре были удостоены премии на знаменитой корабельной ярмарке в Серхове. Позже за Потоцкими было признано первенство среди судовладельцев. У села Бор, что напротив Мельна деятельный купец выстроил первую большую верфь.

Вторыми в Мельне числились Бугровы. Основатель купеческой династии Бугровых — входил в число самых богатых жителей города. Мукомол и хлебопек, основатель торгового дома «Емельян Бугров с сыновьями» был невероятно скуп и слыл личностью анекдотической. Торговому дому принадлежали практически все мельницы в Мельне, а также водяная мельница на реке Окс. Имелась транспортная флотилия — 13 галер и почти сотня грузовых барж. Многочисленные лавки и склады были открыты практически во всех торговых городах союза. Под приглядом его сыновей находились также подряды на поддержание дорог и строительства мостов через канал окружавший Мельн.

Но свести свои мысли к единому знаменателю Евлампию было не суждено.

— Святая церковь в моем лице согласна на все ваши условия. Но…! — Легат указующе вздел перст.

— Вы хотите намекнуть, что сначала вы будете ждать известий о самочувствии императора? — Очень нейтрально поинтересовался аббат.

— Да. И не стоит пытаться нас… — Но легату договорить не дали.

— Не надо пустых угроз. — Отец Гильдебранд лучился от удовольствия и поэтому его голос прозвучал особенно радостно. — Как только весть о смерти императора достигнет Харага, наш общий друг, Евлампий явиться к вам, за обещанным.

Приняв принципиальное решение, все вместе, они еще долго обговаривали детали соглашения, способы связи и прочие многочисленные нюансы.

Приглашение Змея в Хараг было решено обставить как приглашение известного иконописца, житием духовным и благим нравом, смирением и короткостью украшавший Мельнинский монастырь.

Легат не возражал. Только невинно осведомился справиться ли прославленный наемник с такой тяжкой ношей как духовно-нравственный облик иконописца, утвержденный Стоглавым собором.

Змей и тут смог удивить папского легата. Наизусть процитировав канонические требования к иконописцу: «Подобает быти живописцу смирену, кротку, благоговейна, непразднословцу, несмехотворцу, несварливу, независтливу, непьяницы, неграбежнику, неубийцы. Наипаче же хранити чистоту душевную и телесную со всяцем опасением, не могущим же до конца тако пребыти по закону женитися и браком сочетатися, и приходити ко отцем духовным начасте и во всем извещатися и по их наказанию и учению жити в посте и в молитве, и воздержании, со смиренномудрием, и кроме всякого зазора и безчинства, и с превеликим тщанием писали святые образы».

Не смотря на то, что завтрак затянулся. Легата ждала галера и скорейшее путешествие назад в Хараг.

Провожать легата вызвался сам аббат. Выход в город, а точнее вниз к причалам бухты Радости превратился в целый спектакль. Две дюжины закованных в броню монахов. Пять десятков городских дружинников из числа сторонников аббата. Два десятка папских гвардейцев, что сопровождали легата и конечно аббат, в окружении сонма своих слуг и приближенных.

Голосистые монахи бодро тянули молитвы в полный голос. Оружейные монахи бряцали доспехами, расчищая дорогу и выстраивая толпу в две линии. Горожане, застигнутые врасплох такой процессией, бухались в ниц и осеняли себя знаками Единого.

Папский легат и аббат щедро осеняли благодатью Единого прохожих. Благолепная картина величия духовной власти была в самом разгаре, как ее грубо прервали.

Первого выстрела не увидел никто. На него среагировала охрана аббата. Да и трудно было не среагировать, когда в плечо ничего не подозревающему Змею впился арбалетный дротик.

Змей, не стесняясь присутствующих, разразился длинной тирадой всех известных ему ругательств. В таком массовом скоплении людей даже его хваленая интуиция была бессильна. Второй выстрел пришелся уже во вздетые большие щиты, коими были уже заботливо укрыты аббат и папский посланник. Абстрагировавшись от боли, наемник вырвал дротик. Ни яда ни прочей гадости на нем не было. Но все равно, сказать, что сейчас Евлампий был в ярости, значило не сказать ничего. Первое серьезное ранение за последний год. Рука висела плетью, а таинственный стрелок, выпустив еще один дротик либо пропал, либо затаился.

— Я в монастырь. — Евлампий с трудом справился с нахлынувшим приступом ярости. Требовалось срочно подлечить руку и разобраться с этим загадочным стрелком.

Аббат понимающе кивнул головой, одновременно успокаивая легата. К Евлампию по устному повелению аббата тут же пристроилось двое дюжих монаха из числа одоспешеных, что сейчас было весьма не лишним. А во все стороны уже бежали дружинники в надежде поймать стрелка. Судачили и охали кумушки. Сплетни и слухи словно снежный ком, обрастая подробностями, достигли рыночных рядов, а уж там то…

Лишь в одном все были согласны, такое сотворить мог только пришлый или пришлые.

В монастыре, если сравнивать с городом сейчас было тихо. Уклонившись от предложенной помощи, Евлампий поспешил в свои подземные покои. Рука противно ныла, туго перетянутая выше раны. Вновь повернув налево, туда, где как он иногда шутил сам с собой, еще жило его прошлое.

Осмотр раны и оказание самому себе первой помощи заняло по времени, каких то пару часов. Еще час потребовался, что бы рассчитать необходимый эффект и синтезировать медицинский препарат избирательного действия, для запланированного ночного приключения. И уже собираясь, Евлампий вдруг заметил на проецируемом мониторе тревожный сигнал следящей системы:

«Обнаружено активное излучение элементов тарсонасовской группы редкоземельных компонентов. Ранее в породах как нижнего, так и верхнего рифея по результатам энергодисперсионного микроанализа признаков излучения обнаружено не было».