Как ни странно покажется с первого взгляда, основоположником легенды о бедствиях Ильича Первого был рабочий Владимиров, бывший наборщиком большевистской типографии в Париже. Сей товарищ в 1924 году выпустил с помощью Государственого издательства Украины брошюру «Ленин в Женеве и Париже», которая вышла в свет сразу после смерти Ленина. В ней Владимиров со слезами завирается о страшных бедствиях своего кормильца и покровителя, подкрепляя сказанное «фактами». Например, говоря о парижской квартире Ленина на улице Бонье, Владимиров утверждает, будто она состояла из одной комнаты с альковом и маленькой спальней. Но эти «правдивые» свидетельства рабочего Владимирова резко расходятся с описанием той же квартиры другими очевидцами и, в частности, самими квартиросъемщиками. Но версии Владимирова, Ульяновы жили вчетвером в одной комнате с альковом. Крупская и Ленин пишут иное.
Крупская пишет следующее: «Квартира была нанята на улице Бонье, недалеко от парка Монсури. Квартира была большая, светлая и даже с зеркалами над камином [37]. Была там комната для моей матери, для Марии Ильиничны, которая приехала в это время в Цариж, в Сорбонну, учиться языку, наша комната с Владимиром Ильичом и приемная» [38].
По-видимому, в данный период бедствия сводились в основном к отсутствию кухарки, поскольку в обязанности прислуживающей «мадам» не входило приготовление пищи и мытье посуды. Quelle horreur! Фи-фи!
«Суровые» условия жизни «вождя» вызывали сочувствие родственников. «Как-то в феврале, помнится, приехал из своего путешествия по Японии Марк Тимофеевич, муж Анны Ильиничны, обедал у нас. Посмотрел он, как мы хлопочем около кухни, как по очереди с Марией Ильиничной моем посуду, и говорит: «Лучше бы вы «Машу» какую завели» [39]. Ценный совет дал товарищ Елизаров, но с «Машами» в Париже было нелегко. «Машу» в Париже найти труднее, чем Пашу в Сибири, да и двумя с полтиной не откупишься. «Вождь» жил шикарно, однако, по каким-то соображениям, предпочел в то время обходиться услугами одной консьержки и теми «саламандрами» которые носили ему уголь, топили и чистили камины. А господа сами себе готовили, сами подавали на стол и даже мыли после себя посуду.
19 декабря 1908 года «вождь» пишет сестре Анне бодрое письмо, из которого мы опять узнаем нечто противоположное грустной сказке Владимирова: «Мы едем сейчас из гостиницы на свою новую квартиру: М-е VI. Oulianoff, 24. Rue Beaunier, 24 Paris [40]. Нашли очень хорошую квартиру, шикарную и дорогую: 850 frs.+налог около 60 frs.
… По московски это дешево [41], по здешнему дорого. Зато будет поместительно и, надеемся, хорошо… Квартира… около парка Montsouris. Тихо, как в провинции… Парижем пока довольны» [42]. Любой советский рабочий был бы доволен такой квартирой не только в Париже, но и в Пензе, только бы дали. Но не дадут. По советским законам семье рабочего из четырех человек не положено иметь четырехкомнатную квартиру. В идеальном случае он может рассчитывать только на трехкомнатную и, конечно, без каминов. А что касается Ленина, так «вождь» по-советски не жил ни до, ни после октябрьского переворота.
Почему так нагло врал старый большевик Владимиров? Потому, что он был русским Эккариусом, типичным пролетарским Иудой. Подлый наймит большевиков отрабатывал свои сребреники. С его, Владимирова, грязной руки пошла гулять-куролесить легенда о стесненных жилищных условиях Ильича Первого в годы эмиграции.
Через год жилищные условия жизни Ленина действительно изменились. Сестра Маняша доучила французский язык и укатила из Парижа. Оплачивать явно лишнюю комнату не было смысла. Ленин нашел другую квартиру, на улице Мари-Роз, трехкомнатную на троих, без каминов, зато с центральным паровым отоплением. Своими ежедневными визитами истопницы сильно раздражали «великого мыслителя», поэтому он был несказанно рад возможности жить в квартире с паровым отоплением, о чем неоднократно с восторгом писал своим родственникам. Теперь эту квартиру превратили в музей Ленина и обязательно показывают всем блатным, попавшим в качестве туристов в Париж.
В жизни «вождя» все-таки случались некоторые временные неудобства. Так, спасаясь от суда Временного правительства, Ильич ночевал в известном шалаше. В первые дни после захвата власти пришлось жить в защищенном пулеметами и пушками Смольном дворце. Условия жизни Ленина в Смольном описал будущий член ВЦИК и комендант Кремля, а тогда первый комендант Смольного, Мальков. «Это была небольшая комната, разгороженная пополам перегородкой… В комнате — небольшой письменный стол, диванчик да пара стульев — вот и вся обстановка. За перегородкой… кровати Владимира Ильича и Надежды Константиновны, две тумбочки, шкаф. Больше ничего. Прикомандировал я к «квартире» Ильича солдата Желтышева. Он убирал комнату, топил печку, носил обед из столовой… В то же время за квартирой Ильича начала присматривать мать одного из старейших питерских большевиков — Александра Васильевича Шотмана… Она взяла под свое руководство Желтышева, наводила чистоту, следила за питанием Ильича». [43]. Как видим, в тесноте, да не в обиде. И опять слуги, слуги…
Вскоре господа-товарищи Ленины обзавелись новыми просторными апартаментами, увеличилось число лакеев и стражей. Потом развернулись шире, въехали в Кремль и заодно в загородный морозовский дворец. Но не удалось Ильичу в полной мере насладиться жизнью, не удалось! Не дожил до славной эпохи пьянок в царских дворцах, не дожил до хоромов Ливадии.
Ранее мы не раз указывали на лицемерие товарища Ленина. Кратко поведали о ленинской «нищете» и о том, когда и с какой целью родилась эта легенда. Теперь коснемся иных личных качеств Ильича, поговорим, в частности, о жалкой трусости «вождя» и о его недоверии к партийному большевистскому активу и к рабочим.
Советским рабам со школьной скамьи становится известно, как совсем еще молодой Ильич приступил к организации рабочих кружков в Петербурге. На сотнях картин запечатлен молодой пламенный революционер с протянутой рукой в окружении живописно скомпонованных групп, просветленных счастьем созерцания «вождя», сознательных товарищей рабочих. «Родной наш!» — кричит каждый жест и взгляд мастеровых. И «вождь» шагает к ним не только с распахнутым пиджачком, но вроде бы и с душой нараспашку. На самом деле все было гораздо прозаичнее. Никто из рабочих, даже из числа руководителей кружков, настоящего имени своего обманщика не знал, никто не знал, где он живет, какая у него профессия, на какие средства себя содержит и, разумеется, никаких указаний о его социальном, как говорят у нас, происхождении. Рабочие знали его как бесфамильного Николая Петровича. «Вождь» страдал шпиономанией, на занятия в кружках всегда опаздывал. Дабы скрыть свою личность, «вождь» даже в летнее время к немалой потехе сыщиков ходил в осеннем пальто с поднятым воротником и в большой, нахлобученной на глаза шапке. После ареста Ильич страшно волновался. Узнав о мягком приговоре, сразу «оттаял». Эх, было б от чего дрожать! Ведь не к своим же чекистам попал, а к царским «палачам».
Позднее, убегая в Разлив, Ленин обманул выделенных для его сопровождения членов ЦК, из-за чего товарищ Серго Орджоникидзе расстался со своими роскошными усами и шевелюрой. Что означает для кавказского мужчины потеря усов, лучше спросить у самих кавказцев. Ленин ушел с другими. Членам ЦК пришлось несколько дней разыскивать своего беглого «вождя», который, кстати, не забыл полностью обрить и себя. Ленин сбрил бороду, усы и даже жалкие волосики с затылка. Советский художник М. Соколов погрешил против истины, изобразив Ленина у шалаша со всем его волосяным покровом, да еще на пеньке. Не было монгольской бороденки, не было легендарного пня. Был обыкновенный чурбан. Днем Ильич никогда из шалаша не выходил, поэтому вся картина Соколова выглядит издевательством над истиной и традициями реализма. «Вождь» не пребывал в одиночестве. Его охранял Николай Емельянов, впоследствии крупный советский начальник, и присоединившийся позже [44] член ЦК Зиновьев. Для них на картине Соколова места не нашлось.