Найти для него экипировку не составило труда, хотя ружьё в руках Хинча-старшего более походило на подзорную трубу. А у Доминика и так были коричневые вельветовые брючки и песочного цвета куртка:

– Юноша как будто заранее знал, что предстоит охота, – довольный, пророкотал Джеймс Дж. и надел на голову Доминика рыжую кепку с ушами.

Он был великолепен и в роли принимающего внимательного хозяина, и в роли распорядителя загона. Когда подъехали два трактора – тягачи для больших тёмно-зелёных фургонов, в которых охотников доставляют на поля, Джеймс Дж. забрался на один из них и с высоты подробно и толково озвучил как бывалым участникам, так и новичкам правила безопасности, продемонстрировав и первый свисток, и второй, и напомнил, что они обозначают.

– Вы видите: охота ведется 32-граммовым патроном с дробью трёшкой – всё вполне серьёзно, так что будьте внимательны на стерне.

Наконец, все речи были сказаны, все предупреждения сделаны, Джеймс Дж. добросовестно посвистел несколько раз и первым свистом, и вторым, чтобы все хорошенько запомнили эти звуки, и охотники разместились в фургонах, а трактора тронулись с места.

Окошек в фургонах не было, только узкая щель с торца, смотревшего на трактор, и, в темноте прижавшись к отцу, маленький Хинч спросил:

– А «стерня» – это что?

– А вот поле, как сейчас, когда пшеницу уже сжали и собрали, и на земле остаются короткие остатки стеблей. Сам увидишь.

Трактор остановился.

Когда по откидной металлической лесенке они вышли наружу, Доминик, стоя посреди голого поля с рядами пожелтевшей оставшейся травы, оглянулся вокруг и снова замер от красоты большого осеннего света и на много километров вокруг ничем не преграждаемого пространства.

Тронулись, растянувшись по полю, но не успела на резиновые сапоги и высокие охотничьи ботинки налипнуть первыми комьями мягкая влажная земля, как по диагонали между краем поля и охотниками вылетел заяц – огромный и правда почти невидимый на фоне коричневой глины и жухлой травы. Он летел, закидывая задние ноги вперёд передних лап, рывками, как маленькая пушистая ракета. Идущий с края цепи охотник выстрелил рядом с ним, отрезая фонтанчиком вскинувшейся земли возможность уйти за край поля. Заяц послушно бросился в другую сторону. И встал. Никто не стрелял – в замершего зайца стрелять против правил. Все ждут, что он решит.

Подумав, заяц взлетел в воздух, мелькнули мощные задние лапы и исчез в той стороне, откуда явился.

Все заулюлюкали, радостно приветствуя и подбадривая его исчезновение. Доминик тоже радостно заулюлюкал: ах, вот это танго с зайцем – ты гонишь зайца, прочёсывая его поле, играешь с ним и радуешься, когда он убегает. Что за прелесть эта охота!

Внезапно он увидел выскочившего перед ними следующего зайца: закрыв рукой рот, он тыкал пальцем в него, обращая внимание отца. Заяц летел по полю, ровно, грациозно, как сказочный конь на вольтижировке, с небольшим перевесом тела вперёд, изящно перескакивая через щётки жнивья и словно бы красуясь, а не убегая.

Раздался выстрел. Дробь накрыла всего зайца. Ещё несколько долей секунды он продолжал движение – нервные импульсы ещё шли по мышцам.

Кувырок! Ещё один! Заяц дважды перелетел через голову, подмяв уши, и замер, вытянувшись в какую-то не пушистую маленькую лошадь, а длинную деревянную змею.

Мистер Ваткинс, белый хомяк Доминика, был подарен ему на четвёртый день рождения вместе с керамическим домиком, в окошки которого можно было наблюдать, как хомяк складывает зёрнышки в одну кучку, или спит, зарывшись в клочья бумаги. Снаружи в клетке имелось колесо, на котором меланхоличный Ваткинс мог лениво покрутиться от силы полчаса за целый день. Однако то, как однажды он, выпрашивая лакомый кусочек, подставил Доминику свою растопыренную крошечную ладонь, и как, с замиранием сердца, Доминик прикоснулся к ней кончиком указательного пальца, сделало его отношения с вечно спящим ленивым хомяком настоящей дружбой:

– Ваткинс, дай пять!

– На! Чё вкусненького?

Этот фокус стал их ежедневным приветствием и наполнил смыслом уборку какашек в клетке и замену воды. И поэтому, когда, не дожив и до года, Ваткинс заболел, Доминик не спускал его с рук: обычно не дававшийся никому – растопыренная лапка через прутья клетки один раз в сутки, и довольно, – теперь он безвольно сидел в лодочке ладони Доминика, дышал всем телом и содрогался, потом вдруг стал совершенно мокрым, лысым от пота, с иголками слипшейся шерсти, и внезапно сквозь неостановимо текшие слёзы Доминик увидел, как крошечные чёрные глазки расширились от ужаса и смертный страх хлынул из них, беззвучно раскрылась маленькая неопасная пасть, жизнь в горестном взгляде потухла. Доминик зарыдал. Тельце мистера Ваткинса вытянулось, в одно мгновение став абсолютно невесомым, как будто с последним вздохом из него вместе с жизнью ушёл весь вес. Крошечнее обычного маленького хомяка неподвижное нечто легче перышка лежало на ладони мальчика, и это преображение было самым страшным из всего, что видел или что читал Доминик до сих пор.

И вот сейчас маленький Хинч увидел того же самого Ваткинса, только ставшего огромным по хомячьим меркам, саврасым конем – Зайцем. Который – по меркам огромных человеческих мужчин, втридцатером тремя цепями идущих на него – был, конечно, крошечным, как хомяк. Свет в его раскосых глазах с системой видения в 350 градусов гневно горел. Он поднялся, сел на меже, вскинул передние лапы жестом «Нет, это вы меня послушайте» и сказал:

– Вы просто пользуетесь тем, что я не могу остановить вас! Не могу сказать: вам что – нечего есть? У вас – как у меня! – голодных детей в норе покормить нечем? Вы можете убивать меня, только если нет другого выхода! А вы?! А ты… – меркнущие горестные глазки огромного Ваткинса впились последним взглядом в Доминика, выставленная вперёд лапа с растопыренными пальцами упала….

Внезапно у него перед глазами всё закружилось, межа с коричневым подшёрстком жнивья стала шерстью великанской зайчихи, на которой, на её холмах и полях, они все и стояли, вместе с соборами и домами, вместе с поездами и дорогами, и которая при этом, перекувырнувшись, стремительно прыгнула на него: завизжав, маленький Хинч упал в обморок – лицом в её жесткие, царапающие до крови шерстинки.

Прогретое за день море расплавленным, округло текущим стеклом медленно лизало берег, солнце почти опустилось и приникло к воде, контрастные плавкому золоту волн чёрные рыбацкие лодки вдали, словно разрозненные нотные знаки, шли к берегу, а Виски и Ребекка – вдоль. Она тянула босые ноги по варенью песка, подвёрнутые над щиколотками джинсы намокли.

Они были здесь уже пару дней, не найдя причин расстаться после вечера знакомства.

– Мне хорошо, а тебе?

– И мне.

– У тебя всё словно специально для меня устроено.

– И у тебя – для меня.

– Полетели в Италию?

– А давай.

Виски ещё немного повозился онлайн, прежде чем вернуться к ней в постель, и наутро после бессонной ночи они первым рейсом уже прилетели в Геную, забрались в арендованную машину и через час-другой были на месте.

В городке, где на гравийной стоянке осталась машина, они закупились вином и нехитрой едой на сегодня, там же у доверенного лица он забрал ключ от домика своего старинного, ещё из добогатейских времен, друга. Этот двухсотлетний рыбацкий домик под почерневшей черепицей, как квадратное каменное гнездо с трубой от печи, прилепился к скале над самым морем.

Чертыхаясь, Виски на ногах, подламывавшихся от непредсказуемой разницы высоты буквально каждой ступеньки узенькой лестницы, явно сделанной рыбаком собственноручно из горбатых камней, какие уж бог послал, спускался вниз, одной рукой удерживая коробку с провизией, а другую настойчиво предлагая для опоры спутнице, которая тоже едва не падала, но от смеха, слушая проклятия и наблюдая своего самодовольного спутника неуверенным и оступающимся. У неё была сумка через грудь и поклажа в виде пакета с бутылками вина и воды, и каждый раз, когда она заходилась от смеха, они тоже звенели.