Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Он отдавал себе отчет, что след, виляя, может завести его неведомо куда или вернуть на трассу, сделав петлю, и будет только хуже, но почему-то Лузгин верил человеку, задолго до него сошедшему с лыжни и углубившемуся в лес: наверняка тот знал, что делал. След был нетвердый и проседал под узкими лыжами, а палки и вовсе проваливались в снег до половины, когда Лузгин пытался ускоряться. Он собирался поднажать и пересечь кольцо, а уже там, вблизи трассы, отдыхать в засаде, высматривая женщину с запримеченным номером, но с каждым шагом двигался все медленнее, пока не замер окончательно, прислонившись плечом к большой сосне, последней перед зарослями новых посадок, рассекавших лес широкой полосой. Стирая шапкой пот со лба, он подумал, что тысячу лет не стоял вот так на лыжах посреди леса — один, без курева, с пересохшим ртом и ватными ногами. Он наклонился, зачерпнул перчаткой снег и принялся его жевать, сердито удивляясь, почему тот хрустит, как песок, и совершенно не желает превращаться в воду.

Вначале он заметил дым. Вернее, ему показалось, что над зеленой щеткой посадок качнулось что-то сизое. Лузгин всмотрелся и снова увидел короткое облачко, а ниже, среди тонких сосен, неясное движение, приметное в общей неподвижности.

Он как-то сразу понял, в чем тут дело, тем более что след шел в том же направлении. Лузгин хихикнул, выплюнул снег и тихо двинулся вперед.

— Физкультпривет! — тоном сообщника воскликнул он, приблизившись. — Есть закурить?

Гера Иванов взглянул на кончик сигареты и помотал недовольным и пухлым лицом.

— Жаль, — сказал Лузгин. — Может, оставите?

Иванов переступил лыжами, еще раз затянулся и уронил сигарету.

— Чего ты везде лезешь? — Первый вице-президент натянул перчатки, просунул кисти в петли лыжных палок. — Чего тебе надо?

— С чего ты взял? — растерянно спросил Лузгин. — Никуда я не лезу.

— Шибко умный, да? — Иванов, сощурившись, посмотрел ему в глаза. — Лезет и лезет…

— Да что с тобой, Гера?

— Не лезь… Понял? Не лезь! А то смотри… Не вылезешь.

— Пошел ты на хрен, Иванов, — сказал Лузгин уже в спину удалявшемуся лыжнику. — Лечиться надо! Гера, подожди!..

Лузгин сплюнул себе под ноги и тут увидел, что окурок лежит целехонький и даже дымится еще. Непроизвольно он наклонился и протянул руку, потом со злостью плюнул снова, не попал и стал вбивать окурок в снег ударами правой лыжи.

8

Лузгин не помнил, чтобы в детстве с ним играли взрослые. Он всегда играл сам. Из покупных игрушек остались в памяти железный волчок и жестяная модель самолета «Аа5». Волчок раскручивался с жужжанием и далее тихо гудел, поводя боками, на крашеном деревянном полу и падал с коротким грохотом. Модель летала под потолком на суровой нитке, привязанной к шнуру электролампы, и жужжала так похоже на волчок своим пружинным заводным моторчиком. Пружину раз в неделю, приехав с вахты, заводил квадратным ключиком отец, держа самолет в ладони на весу, и он же запускал его в полет широким махом и быстро пригибался, садился на пол рядом с Лузгиным, и потом они вместе вертели головами, пока не кончался завод или нитка не обматывалась вокруг шнура. Отцу нравилось это занятие: по молодости он служил в авиации. Однажды Лузгин попросил сам запустить самолет; сидя на плече у отца, что было сил толкнул его от себя, но тот почему-то вернулся и ударил отца по лбу крутящимся винтом. С той поры модель лежала на шкафу, был виден только хвост с красивой звездочкой — Лузгин смотрел на нее и ждал, когда отец вернется с вахты. Просто так играть с самолетом ему не разрешалось, потому что маленький Лузгин мог его сломать. Отца давно уже не было на свете, а сам Лузгин был нынче вдвое старше его тогдашнего. В самолете потом испортилась пружина, отец пытался починить, но ничего не вышло. Не способная к полету жестянка была отдана Лузгину на растерзание; и через пару дней, разобранная по частям, уже валялась в мусорном ведре. Волчок же, механизм более примитивный, оказался прочнее, долговечнее и перешел по наследству к младшему брату. А еще из игрушек детства помнились болты и гайки с буровой и мамины катушки из-под ниток; Лузгин часами в одиночестве возил их по полу или расставлял по подоконнику на манер оловянных солдатиков, о существовании которых знал из детских книжек. Лузгину исполнилось четыре года, он уже умел читать, но ни разу не бывал в кино, а слова «телевизор» в пределах молодого города нефтяников тогда еще никто не слышал.

Мальчику Кирюше, внуку Екатерины, тоже было четыре, он ходил в детский сад и часто болел простудой. Вот и нынче: еще не было восьми, как позвонила Тамара и спросила, не мог бы Лузгин посидеть с мальчиком до обеда, потом кто-нибудь из женщин отпросится с работы. Подразумевалось, что самому Лузгину отпрашиваться не надо, так как его работа никакой работой не была. Он обиделся и слегка нагрубил поначалу. Тамара сказала: «Хорошо, не надо». И вскоре Лузгин поймал себя на том, что уже сам уговаривает жену позволить ему посидеть с мальчиком и объясняется: мол, встал не с той ноги. Час спустя он и в самом деле сидел с мальчиком на ковре посреди большой комнаты и рычал, двигая клешнями китайского космического чудовища. Болела поясница, лоб покрылся испариной, но самое печальное заключалось в постыдной невозможности продолжить диалог его тяжелого пластмассового монстра с таким же фантастическим уродцем в руках мальчишки. — Лузгин никак не мог придумать, о чем же эти твари вообще способны разговаривать.

— Давай играть! — командовал Кирюша и дергал ногой. Лузгин посмотрел на часы: ему придется так держаться еще не менее четырех часов.

— Можно, я схожу покурю? — спросил Лузгин.

— Я с тобой, — сказал Кирюша.

— Тебе нельзя, там будет дым, и ты опять станешь кашлять. Я покурю, а ты пока придумай новую игру, хорошо?

— Хорошо, — сказал Кирюша и насупился. Лузгин пыхтя поднялся и пошел через уже знакомую ему квартиру в хозяйскую лоджию-тире-кабинет, где прикрыл за собой застекленную дверь и неторопливо закурил. Он подсчитал, что если будет ходить сюда каждые полчаса и курить минут по десять, то выкроит себе свободы почти на целый час. На письменном столе возле прихваченного инеем окна лежал журнал «Нефтяные горизонты», и Лузгин полистал его без цели, отметив качество цветной печати и водянистость текстов. Мелькнуло фото Геры Иванова; Лузгин вчитался и узнал свой текст. Вот же гад, блин, Боренька Пацаев, использовал налево и слова не сказал.

— Ну, гад, блин!.. Хорошая, кстати, фамилия для иностранца: Гадблин. Роберт Гадблин. Или Ричард Гадблин, а еще лучше Арчибальд. Нет, Ричард Гадблин звучит убедительнее: Арчибальд — это слишком жеманно. Лет тридцать назад, выдумав такого персонажа, Лузгин за вечер написал бы политический памфлет на международную тему.

Сквозь полынью в заледеневшем стекле Лузгин посмотрел наружу. В доме напротив блестела на солнце затемненная витрина, и поверх нее толстыми буквами из пластика в обрамлении неоновых трубок было написано: «Ричка Цесинья». Лузгин вяло рассмеялся. Буквы — русские, но он и представить не мог, что сие означает и на каком языке. Половина вывесок в этом городе, да и не только в этом, принадлежала, судя по всему, неведомым пришельцам, что никого не волновало и не вызывало вопросов. «Дамла», «Турана», «Синган», теперь вот «Ричка» и даже «Цесинья»… А на работе у Лузгина был некий промежуточный начальник по фамилии Траур. Лузгин никогда его не видел, но слышал частенько от коллег: «Надо сходить к Трауру», «Подпиши у Траура»… Ничего себе фамилия, подумал Лузгин, вот же досталось человеку. И вдруг узнал, случайно глянув в исходящую бумагу, что это — всего лишь на слух, а правильно пишется «Траор», через «о». Он так и не решился спросить, какой же этот Траор национальности. Потом решил для себя, что фламандец. Почему? А так, ни почему.

— Я придумал! — звонко крикнул Кирюша в глубине пустой квартиры. Лузгин вздохнул, положил окурок в чистую хозяйскую пепельницу и глянул на часы: десять минут, все по графику. Толкнув дверь, он откашлялся и произнес недобрым голосом:

64
{"b":"575679","o":1}